Глава 37

Я стояла возле парка напротив больницы. Мне сегодня впервые позволили выйти на улицу, и я хотела побывать в том месте, которое вот уже две недели видела из окна своей палаты. Саша и Маша пошли за мороженым, а я все стояла и смотрела на деревья, пытаясь понять, что я чувствую сейчас. И самое интересное, что мне не приходило ничего толкового в голову. Просто пустота, как чистый лист. А еще я старалась проанализировать слова врачей: я им доказывала, что у меня не может быть десять недель беременности, потому что месячные у меня были чуть больше полутора месяцев назад. Но по размерам плодного яйца мне ставили именно такие сроки. Но это все терялось на фоне того, что меня скоро выпишут, и я смогу уехать с детками домой. Я больше не хочу здесь находиться. Хочу домой. И надеюсь, там меня больше не ждет разочарование. Андрей с Катериной уехали неделю назад. Спустя четыре дня после нашего разговора он пришел ко мне поздно вечером, долго сидел возле кровати и смотрел на меня, думая, что я сплю. Я же лежала так, что могла спокойно смотреть на него из-под опущенных ресниц, не показывая, что все вижу. А после… Андрей подошел, погладил мою голову, наклонился, сделав вдох возле уха, и, поцеловав в лоб… ушел. А на тумбочке возле кровати осталось лежать мое обручальное кольцо на тонкой цепочке. И столько горечи и боли было в этих его последних действиях, что я так и не смогла уснуть до самого утра. А утром ко мне пришли Саша и Маша и сказали, что папа уехал домой, оставив им карточку с небольшими сбережениями. В какой момент мы понимаем, что дверь в прошлую жизнь закрывается? Вот, наверное, в такой и понимаем. Он не сможет бросить беременную женщину. И в этом весь Андрей. А я не смогу с ним больше лечь в одну постель… ведь даже когда он меня целовал в лоб, я не испытала и доли того спокойствия и умиротворения, которое испытывала на протяжении пятнадцати лет. И тем более зная, что он спит с той, которая все сломала… Я не смогу. Я потеряла этого мужчину как мужа для себя навсегда. Он остался только отцом для наших детей, и за это я буду его уважать. Но только за это. Он не услышал моих слов, когда я сказала, что это Катерина виновата во всем. А я не стала больше ничего доказывать. Отпустила? Его ― да. Простила? Нет. Хотя спасибо сказать, конечно, можно Ей. Но я не настолько благородна, просто умею ждать. За моей спиной послышался легкий шум торможения шинами, а после – хлопок закрывающейся автомобильной двери. Спустя мгновение рядом со мной встал достаточно высокий мужчина с ярко выраженной сединой на висках, с небольшим пузиком, но достаточно широкими плечами. И что-то в его позе показалось мне знакомым. Но, бросив на него мимолетный взгляд и поняв, что меня не пытаются схватить или куда-то утащить, я продолжила свое рассматривание деревьев. Мужчина встал точно так же, как и я, и тоже просто молча начал смотреть на парк. Я не знаю, сколько мы так простояли бы. Может, пока не пришли бы мои дети, или пока я просто не ушла, если бы, спустя минут десять, он не заговорил: – Я… ― и только он произнес это простое слово, как я поняла, кто стоит рядом со мной. – Нет, ― ответила я спокойно, но абсолютно твердо и холодно. – Алина, Вы же даже не знаете… – Хм, ― демонстративно громко хмыкнула я. – Я знаю достаточно. И в первую очередь я знаю, что общаться я с Вами не хочу. Вы мне никто, так же, впрочем, как и Ваш сын. И все Ваши предложения, разговоры, обещания, ну и угрозы можете засунуть себе в зад. Сесть в свой автомобиль и умотать отсюда к едрене фене. Мужчина рядом со мной подавился воздухом на последних моих словах. А его раздражение и удивление можно было пощупать руками в воздухе. – Алина, Вы же понимаете, что я могу… – Вы, гражданин Иван, простите, по батюшке не знаю, как Вас… – Петрович, ― рыкнули мне со знакомыми нотками в голосе. – Петрович. Ни хрена Вы не можете, Иван Петрович. Меня нет. Я мертва уже полтора года – это раз. И два: все то, что Вы сейчас хотите мне сказать, я прекрасно знаю. Я тоже мама. У меня двое замечательных детей, которых я не видела два года. Но которые ни на день не усомнились в том, что их мама жива, ― я, конечно, стараюсь говорить спокойно, но гормоны и невысказанные эмоции дают о себе знать. ― У меня тоже растет сын. И ему сейчас уже семнадцать. И если, не дай БОГ, с моим сыном произойдет хоть что-то подобное, я буду первая, кто придет к нему и прижмет к себе крепко-крепко. И мне абсолютно насрать на то, что мужики не плачут, ― рыкнула я тихо, но мне показалось, что мои слова услышал весь мир сейчас. ― Я буду той, кто будет рядом и не даст своему ребенку одичать. Потому что ОН. МОЙ. СЫН! А что сделали Вы, когда Ваш сын остался один на один со своей болью? – Мамуль, ― меня позвал Саша взволнованным голосом. – Да, сынок. Я повернулась на голос сына, отвечая, и увидела, как он быстро шагает впереди Маши, при этом держа ее за руку. А в глазах тревога и растерянность. Он быстро осматривал меня и мужчину, стоящего за мной. И я тоже повернулась в тот момент к нему лицом: Уставший, потухший взгляд, глубокие морщины на лбу и у глаз, аккуратная стрижка и… борода, пускай и ухоженная, но… Я сейчас смотрела на Лесника, только лет на двадцать старше. И мне стало страшно, что смогу когда-нибудь увидеть и его такой же потухший взгляд. Вот только увижу ли? «И что же пережили Вы, товарищ Иван Петрович?» ― спросила я мысленно, но мне показалось, что мужчина понял мой вопрос. – Все в порядке? ― спросил Саша, обнимая меня за плечи, притягивая к себе, становясь рядом, стараясь прикрыть меня своим телом. Мой мальчик. – Да, сынок. Все в порядке. Это… отец Аркадия Ивановича, ― запнулась, но после решила, что можно сказать только часть правды сейчас. ― Он спрашивал, не видели ли мы его сына. Саша существенно расслабился, а после улыбнулся и протянул руку Ивану Петровичу. – Извините, ― извинился мой сын, когда ему ответили на рукопожатие, ― Я просто очень волнуюсь за маму. Мы ее только нашли. А Аркадий Иванович был в своем кабинете. И знаете… – Саша немного запнулся, но ему помогла Маша, которая просто подошла и, подтянувшись на носочках, поцеловала совсем ошалевшего мужчину в щеку… – Спасибо Вам за сына, ― сказала моя девочка. ― Он спас нашу маму. Вы воспитали хорошего человека. И я тоже, как подрасту, стану доктором. Иван Петрович стоял как камень. Он даже в лице изменился после слов Маши, и только я сейчас понимала, что он может чувствовать. Хотя нет. Я не пойму, потому что так не смогу поступить со своими детьми. Ведь со мной так поступали. Но четко читаемый шок на его лице и стекло слез в глазах уже были видны. Он зажмурился крепко, а в следующий миг просто развернулся и пошел в сторону больницы. А мы с детьми пошли в парк… Есть мороженое… Гулять и дышать свежим воздухом. А еще обсуждать выбор будущих профессий моих деток. Ведь когда я очнулась, мне Саша признался, что хочет пойти учиться в академию МЧС. И что большую роль в выборе сыграло то, что он полностью изучил эту профессию, когда искали меня. А Маша… решила, что стать врачом для нее намного важнее, чем любая другая профессия. Спустя почти пять часов мы все-таки вернулись в больницу. Хотя я бы еще погуляла, но Саша стал в позу и заставил идти всех отдыхать. Так долго я давно не гуляла, хотя большую часть времени мы сидели на лавочках в тенечке и наслаждались видом. Общались. Просто молчали. Дойдя до входа в больницу, я попросила детей идти отдыхать: – Я могу и сама дойти до палаты, ― спокойно ответила на слова Саши, что они должны меня довести. – А вы, дорогие, идите к себе. Приведите себя в порядок, а вечером все равно же зайдете перед сном. – Мам. Давай мы… – Пойдете к себе, ― прижала Сашу к себе и, потянув, чтобы он подставил свой лоб, поцеловала сына, давая понять, что разговор закрыт. Маша еще минут пять стояла обнимала меня, но пошла за братом, когда я посмотрела на него строго. И только мои дети перешли дорогу, как я уже не смогла промолчать: – Мне вот интересно, чему вас там учат в ваших армиях? ― я продолжала смотреть в сторону, где были мои дети, но уже знала, что меня услышали и поняли. ― И да, делать из себя идиотку не советую. – Ну ты же позволяла делать из себя дуру на протяжении двух лет, ― сказал мужской раскатистый голос за моей спиной. – Ну для начала я Вам не тыкала. А вот теперь вопрос: как человек, который стоял рядом с Лесником, когда меня увозили на вертолете, решил, что я не смогу его узнать? Или Вы тоже, как и Аркадий Иванович, думаете, что у меня с потерей крови и мозги вытекли? ― меня эти шпионские страсти уже достали, если честно, поэтому я уже начала отрываться на всех подряд, кто под руку попадался. Я уже давно приметила, что этот товарищ находится часто рядом. В поле видимости. Его периодически сменяет другой паренек, но тот помоложе. Как в дешевом детективе, честное слово. – И давно поняла? – Сразу, как только увидела, ― зло ответила. Не знаю почему, но он меня сейчас раздражает. Он подошел почти вплотную и, протянув свою лапищу, представился: – Гроза. – Да хоть молния! ― огрызнулась я, а мне в ответ весело хмыкнули и одарили обворожительной улыбкой. Да-а-а. Мужик красивый. Вот есть такой вид мужчин, которые даже с ростом под два метра, а глаз оторвать невозможно. Правильные черты лица. Легкая небритость. Голубые глаза с озорным блеском. Широкая обворожительная улыбка. Даже нос с небольшой горбинкой идеально вписывается в эту картину. И поджарое тело делает его моложе своих лет, только глаза все равно выдают возраст. Но меня он так раздражает сейчас, что Лесник даже рядом не стоял. – Ну так меня еще не называли, ― хохотнул он, а меня еще сильнее разозлила его улыбка. – Так мне по статусу положено называть всех не так, как раньше. Меня нет, ― не могу себя успокоить, и все тут, и почему он меня раздражает – буду разбираться уже в палате, но вот остановить уже свою стервозность не могу. ― А раз меня нет, значит, находиться со мной рядом нет никакого смысла. – Ты же женщина. Должна быть нежная и ласковая. Только таких всегда выбирал Барс. А ты… – Барс?! ― хохотнула я, подумав сразу о моем мохнатом друге, которого меня тоже лишили. – Ну да, Барс. Это позывной Кира, ― опять хохотнул Гроза. – Хорошо, ― ответила спокойно, даже очень, чем смогла и себя удивить. Ведь на смену злости пришла обида: этот «Леший» лишил меня не только себя, но и Барса. – Интересная ты. Я таких еще не встречал, ― проговорил опять этот громила, почесывая отросшую щетину. ― И мне теперь даже любопытно, что же ты с ним сделала, что он… – Ничего. Хотя нужно было, ― резко обрываю его, разворачиваюсь и начинаю заходить в больницу. Все. Не хочу больше общаться. И вообще ― эти мужики меня достали. – Тебе нельзя нервничать, ― слышу в спину. Резко разворачиваюсь. Смотрю в глаза этого… друга и думаю, что ему сделать: послать или прибить первым, что под руку попадется? – Мне нельзя видеть вокруг себя… ― делаю шумный вдох и медленный выдох, чтобы не дать себе повысить голос, ― … мужчин, которые постоянно напоминают мне о том, кто не умеет держать слово. А Вы! ― тыкаю в него пальцем, но стараюсь стоять на месте. ― Вы меня все бесите, ― разворачиваюсь, чтобы уйти, но вспоминаю еще один факт: ― Ах да, раз вы тут устроили дебильные шпионские игры, то передайте этому дикарю, чтобы духу его не было рядом со мной и моими детьми. Ясно? ― жду хоть какой-то реакции, но ничего. Абсолютно спокойное лицо, только глаза у Грозы начинают отдавать холодом. Злиться? ― А с чего мы злимся? ― язвлю? Да. – А я думал, ты поймешь? ― отвечает достаточно холодно. – Думать, я так полагаю, Вам, товарищ, простите, звания не знаю, по рангу не положено, – вот теперь я разворачиваюсь и ухожу. И только уже у ступенек понимаю, что опять начинаю плакать. Больно? ― Очень! Обидно? ― Еще сильнее! А еще меня и правда все раздражает. А ведь так хорошо было на прогулке. Так спокойно стало. А сейчас… эти идиоты кругом. Этот «ПАПА»! Этот шум, который не дает даже спать спокойно. – Тебе нельзя нервничать, ― передразниваю противным голосом всех и сразу. ― Да как тут не нервничать, если я не могу даже отдохнуть во всех этих дурацких звуках, ― бубню себе под нос, зло стирая соленые слезы. ― Даже разговаривать сама с собой начала как идиотка. Не знаю, что стало катализатором, а может, и знаю, да только не признаюсь. Но я понимаю, что устала здесь еще сильнее, чем когда была в тайге, без света и газа, без всех благ цивилизации. Поднимаю голову и вижу, что уже стою у своей палаты. Резко открываю дверь и так же резко закрываю ее, прислонившись к ней лбом. Стараюсь выровнять дыхание, но ничего не выходит, а в груди начинает давить так сильно, что хочется кричать. – Ну и что ты расклеилась? ― слышу такой знакомый и до боли родный голос и даже не верю сначала, боясь повернуться. ― Всегда была как глыба. Ни сдвинуть, ни доказать, пока сама не убедишься. А сейчас что? А? ― я разворачиваюсь и смотрю в родное лицо… папы. ― Ну что ты, дочь? ― папа протягивает ко мне руку, а я даже с места сдвинуться не могу, потому что не вижу ничего. А потом мне на плечи ложатся теплые родные руки и прижимают к себе. ― Ну поплачь, поплачь. Тебе почти сорок лет, а все так же тихо плачешь по углам, не давая никому увидеть свою слабость, ― тихо добавляет папа, а я уже и не сдерживаюсь. – Мне так плохо сейчас, пап, ― шепчу сквозь рыдания и прижимаюсь еще сильнее к родному телу. ― Так плохо. – Ну-ну. Тебе не должно быть плохо. Ты внука носишь моего. Еще одного. Так что давай ка ты, родная, успокаивайся. Со всем можно справиться, помнишь? ― говорит папа, поглаживая меня по голове. ― Главное, увидеть выход из ситуации. Вот я же нашел, как приехать к дочери старшей. Или ты забыла, что твой отец «сфериться» умеет? А я плачу. Плачу и успокаиваюсь одновременно. Это же все беременность меня так кроет, верно? Но сейчас мне так спокойно становится. И папины шутки, они как бальзам на раны. И его объятия ― как теплое одеяло. Я же даже не ожидала, что кто-то из родных приедет. Особенно после разговора со своей матерью. А у папы вообще сердце больное. И тот, кого меньше всего ожидала увидеть сейчас рядом, стоял и обнимал меня. Просто обнимал. Просто рядом…