Глава 41

*** Как это, когда у тебя вырывают сердце, ломают кости и взрывают мозг? Я могу сказать как. Я сейчас испытываю это состояние. И оно в тысячу раз сильнее, чем было, когда я терял, зная, что больше не увижу любимых. Любимая? Да. Алина стала для меня не просто любимой. Она стала для меня жизнью. А я её опять чуть не потерял. И сейчас, сидя здесь, в своём доме, в темноте, слушая только треск дров в печке и тяжёлое дыхание Барса, я переживаю самое паршивое состояние. «Я поступаю правильно. Так ведь?» ― мысленный диалог сам с собой, как шизофреник, веду последнее время постоянно. И каждый раз убеждаю себя, что поступаю правильно. Я не должен больше допускать ошибок. Моё место здесь, а ей там будет лучше. И я ошибся, считая, что Алина слабая. Признаю́. Она перевернула моё восприятие о женщинах. Она невероятная. И только мысли о ней, воспоминания и фотографии, которые приносил мне Гроза, греют теперь. «Я поступаю правильно. Так будет лучше. Не мне, но так будет лучше!» ― я даже не могу сказать, сколько раз на день повторяю себе эти слова. А ещё меня замучил… стояк! Когда приходил брат, я просил, чтобы он в следующий раз передал препарат для подавления моего такого состояния. Ведь я не выдержу. Но либо Ар забыл, либо забИл. А я скоро мозгами тронусь, особенно по утрам. И даже Гроза последнее время уже не является ко мне. Хотя здесь уже снег лежит. Пускай не глубокий, но есть. И сейчас, сидя напротив печки, понимаю, что, наверное, забыл даже человеческую речь. Ловлю себя на мысли, что перестал разговаривать вообще. Даже с Барсом. В дверь постучали. Барс только голову поднял и опустил назад. А я вот опешил. За окнами темно. А ко мне стучат. Или, может, у меня уже галлюцинации. А когда я ел в последний раз? Попытался вспомнить, но не смог. Хотя я же пью чай… Стук повторился, и мне пришлось вставать. Тело, как оказалось, затекло. Но, дойдя до двери, я постарался растереть хотя бы руки. А открыв ее, и правда решил, что у меня глюки. – Ну здравствуй… сын, ― проговорил отец. А я даже не знаю, что ему сказать. Точнее, я понимаю, что даже не смог узнать в этом старике своего отца. Только голос остался прежним. – Пустишь? ― спрашивает. Он меня спрашивает. А я просто молча отхожу в сторону и пропускаю его. И только сейчас замечаю, что он пришёл с Грозой. Который опять ухмыляется и тоже заходит. – Я не спрашиваю, потому что, боюсь, ты меня на улице оставишь. – Не злись на Сергея, Кирилл, ― тихо сказал отец раздеваясь. ― Я был крайне настойчив. Да и мне давно нужно было прийти сюда. Отец тяжело опустился на стул и опустил голову так, будто его придавило сверху плитой. Многотонной. И тишина. Только теперь не простая, а давящая. Дающая понять, что разговор сейчас предстоит не из лёгких. И на него сейчас решается каждый из нас. А готов ли я слушать всё, что мне сейчас хотят сказать? Может, просто уйти и оставить их здесь. Пусть переночуют, а я… в бане посплю. Там я смогу продолжить вариться в своих воспоминаниях. – Слушай, мне кажется, или ты стал меньше с последней нашей встречи? ― спросил Гроза. Его, наверное, тоже напрягала эта тишина, а в таких ситуациях он всегда начинает молоть своим языком всё подряд. ― Да и зарос ещё больше. – Слу… кх-кх-кх, – только открыл рот, как понял, что голос хрипит, и закашлялся. – Ооо, да ты речь человеческую забыл, ― ёрничает друг, а моё желание уйти начинает расти всё сильнее. И пока он тут меня выводит, я замечаю, как отец тянется к столу, где лежат фотографии Алины. На нём ещё горит свеча. Я не тушил её после того, как сидел и рассматривал их. Каждый вечер. Просто смотрю на неё… и вроде рядом, но этого так мало. И я даже дёрнулся, чтобы вырвать у отца фотографию. Это моё. И ничьё. – Она же самая обычная, ― он тихо заговорил, глядя на её фотографию. И только сейчас я заметил, что у отца руки дрожат. ― Ничем не примечательная. Таких миллионы, ― так же тихо продолжил он, а я сжался весь, готовый уже не уходить, а вышвырнуть их отсюда. – Она… ― только зарычал я, но меня опередили. –… невероятная, ― тихо и с какой-то болью закончил за меня отец, поднимая свои тусклые глаза, в которых я увидел… слёзы! ― Она… Она спросила у меня: «А что сделали Вы, когда Ваш сын остался один на один со своей болью?» И столько всего было в этих словах тогда. А ведь я и правда ничего тогда не сделал, сын. Ничего, ― последнее добавил он уже тихо и, опустив свою седую голову, спрятал лицо в руке. Я же прирос к месту и даже не мог ничего сказать сейчас. И вот вроде я её отпускаю, а она… даже на расстоянии… даже злясь на меня… продолжает менять мою жизнь. Звук падающей кружки вывел нас из ступора. Мы с отцом одновременно дёрнулись и повернулись к столу возле буржуйки. – Что? ― удивлённо спросил Гроза, поднимая кружку, которую сам же и уронил, но с таким видом, будто это кто-то из нас сделал. ― Вы здесь пока решитесь, я усну. А так хоть водки выпью, пока буду слушать ваши излияния. Кстати, я много принёс. Присоединяйтесь. – Гроза, ― покачал я головой из стороны в сторону и пошёл к своему стулу. А отец хмыкнул, тяжело выдыхая. Все замолчали, но понимали уже, что даже шутки Грозы не могут разрядить эту накаляющуюся обстановку. Захотелось что-то разбить. Или наорать. А может, правда послать всех? – Кирилл, ― позвал отец и замолчал. И только когда я повернул к нему голову, добавил: ― Прости м… меня. Прости меня, сынок, ― голос его при этом дрожал, а я растерялся. – Я… ― опять прочистил себе горло, но всё-таки договорил: – Я даже не знаю, что мне теперь делать с твоими извинениями, отец, ― нет, злости уже не было на него. Да и раньше, в общем-то, не было, только обида. А сейчас… – Они мне не нужны. Да и за что ты просишь прощения? ― уже совсем тихо спросил я. – За всё, Кирилл. За всё! ― голос отца начал дрожать ещё сильнее. – Так. Всем нужно выпить. Сейчас же, ― опять влез Гроза, раздражая, – И не смотри на меня так. Сосуды будем расширять, ― вроде и с улыбкой, но и беспокойством выдал друг. Все взяли кружки и, не сговариваясь, выпили. На стол была поставлена банка с тушёнкой, которую Гроза и открыл, но к ней никто не притронулся. – Отец, давай закроем эту тему, ― сказал я спустя минут десять. ― Переночуйте, а завтра выдвигайтесь назад. А здесь в любой момент может… – Ты не можешь бросить её, ― перебил меня опять отец. ― Не имеешь права. – Я не имею? ― вот теперь я не выдержал. Одной фразой он смог заставить меня перескочить из спокойного состояния в состояние злости и неудовлетворённости. ― Я не имею? Я имею. Только я и имею. Не у тебя на руках она истекала кровью. Не ты тащил её на себе почти пять километров, чтобы вызвать вертушку. Не ты держал на руках умирающего любимого человека. Опять. – Барс, ― меня попытался успокоить Гроза, но я только оттолкнул его руку от себя. – Не ты был в больнице, когда мать умирала. Не на твоих руках моя маленькая девочка закрывала глаза цвета неба в последний раз. Не ты… – я со злостью схватил первое, что попалось под руку, и швырнул в стену, а после начал оседать, чувствуя боль. Настоящую боль в груди. Под рёбрами просто пекло. – Вот… идиот, ― рыкнул Гроза, подхватывая меня и помогая сесть на стул назад. Отец тоже дёрнулся ко мне, но сам чуть не потерял равновесие. Хотя взял себя в руки быстрее меня и полез в свой рюкзак за чем-то. Таблетки. Ясно. – На, ― протянул мне какую-то капсулу. ― Это Аркадий заказывает для моего сердца. Думаю, тебе тоже подойдёт. А мне так захотелось засунуть эти таблетки ему… – Бери, ― гаркнул Гроза, подталкивая блистер ко мне ближе. ― Открывай рот и запивая водой. Иначе я сам тебе её засуну, а потом заставлю запить. Сейчас вся напускная весёлость исчезла у друга, и на меня смотрел уже не Гроза, а Ураган. Мы так дразнили его периодически. Особенно после какого-то значимого события, когда он выпускал на волю вот такого себя. – Может, ты и прав, сын, ― спустя какое-то время опять заговорил отец. ― Но я тоже терял. А ещё я не настолько сильный, как ты, ― и вот сейчас мои брови поползли вверх. – Сильный? – Сильный, ― тихо подтвердил он опять. ― Но сейчас твоя сила превращается уже в глупость. Поверь, я знаю, что говорю. А ещё я знаю, что хочу хотя бы в конце своей жизни подержать на руках своих внуков. Да что подержать, хотя бы увидеть их. Посмотреть и понять, что жизнь, может, и была… вот такой… но небесполезной. – Внуков? ― усмехнулся я грустно. – Я думаю, тебе лучше к Аркаше обратиться за увеличением численности. Я больше не планирую иметь… – Внуков, сын, ― опять перебил отец, но так, что я едва не подавился воздухом. ― Внуков. Я, конечно, не знаю кто. Но точно знаю, что Алина носит двойню. – Как двойню? ― я перевёл ошарашенный взгляд с отца на Грозу, а тот только плечами пожал. – Мы сами недавно узнали, ― ответил друг как ни в чём не бывало. ― Она же встала на учёт не у себя, а городе. А Ар делал запросы по месту жительства. Так что информация только дошла, но верная. Двое, ― а после хлопнул меня по плечу и с улыбкой добавил: – Я поздравляю тебя, папаша. Вот это ты постарался. – Я. – Ты, ― опять улыбнулся мне друг. – Ты не можешь бросить её, сын, ― опять заговорил отец, – Не имеешь права. Такие, как Алина, выстоят. Она со всем справится. Но тебя не простит. А ты здесь… просто… – Сдохнет он здесь, ― вставил Гроза зло. С чего это он тоже злится? – Называйте всё своими словами, Иван Петрович. Он сдохнет здесь без неё. А она выстоит. Она сможет воспитать из твоих детей достойных людей. Но никого не подпустит к ним. Нет. Алина не запретит, но сделает так, что никто сам не решится даже подойти к ним. А ты будешь здесь сидеть, как побитый пёс, и зализывать свои раны, думая, что так лучше. Для кого только? А, Барс? Для кого? ― Гроза начал повышать голос, а я не мог воспринимать всю информацию, ведь в голове билось только то, что Алина носит не просто ребёнка. Двоих. – Она отказалась от денег, которые я ей предложил, ― уже спокойнее добавил отец, а меня передёрнуло. Хотя я не удивлён ни в поведении отца, ни в действиях Алины. – Да, она не просто отказалась от денег. Она уже работу себе нашла, ― опять вставил Гроза. – Какую работу? ― хрипло спросил. Ведь от каждого слова об Алине становилось плохо мне. – Обычную, ― гаркнул друг. ― Ну, точнее, удалённую. Из дома не выходит. Только ездит в больницу и обратно. А ещё ей тяжело. Потому, что по последним отчётам ребят, она набирает мало работы. Часто бледная. А теперь вопрос: как ты думаешь, друг мой, счастливая женщина в ожидании двоих детей может выглядеть так? ― и на стол легла свежая фотография Алины. Она и правда почти не изменилась с нашей последней встречи. Только живот сейчас очень чётко просматривался у неё. А ведь срок-то не такой большой. И да, она бледная. Щёк почти нет. Только волосы темнее стали. А ещё глаза… они не горят больше. А ведь я помню, как они могут гореть. – Она справится, ― опять начал отец. ― Но чего это будет стоить ей? Я пришёл сюда, чтобы просить у тебя прощения. Хотя сейчас понимаю, что просить прощения нужно будет и у неё. Ведь это из-за меня ты оставил её. Из-за нас с матерью, ― тяжело и тихо добавил отец. ― Она была хорошей женщиной, но слишком идеализировала всё. Не принимала вокруг себя другого мнения. Но она любила вас. По-своему, но любила. И сейчас она бы тоже извинялась, но… – Кир, тебе пора брать себя в руки и ехать к своей беременной женщине. ― строго добавил Гроза. ― Заставить мы тебя не можем. Но вот сказать, что видим сами ― да. Сильные не кричат о своей боли. И равнять всех под одну гребёнку не нужно. А Алина сильная. Но такие, как она, если ломаются, то их больше не починишь. Хотя у неё вышло починить тебя… Я прикрыл глаза. Пытаясь понять, что я чувствую сейчас. «Я идиот? Ооо нет. Я не идиот, я долбоеб. Ты была права когда-то, Алина. Ты оказалась права!» – Простит ли? ― думал, сказал себе мысленно, а вышло вслух. И ответ прилетел в стиле Грозы. – Смотря как будешь вымаливать, ― хмыкнул друг и подмигнул. ― Только не забывай, она беременна. – Сын… По плечу похлопала отцовская рука, и тишина накрыла нас троих. Спустя полчаса Гроза достал уже вторую бутылку водки, отец не пил уже с нами, а вот мы с другом тихо переговаривались и обсуждали, как быть. А ещё вспоминали. Много вспоминали и опять пили. Наутро будет плохо, конечно, но это в последний раз. Больше нельзя. Дальше только… ОНА!