Глава 23

Мы все грешны. Кто бы ни отрицал этот факт, он остается таковым. Кто-то грешен в малой степени, кто-то грешит каждую секунду и даже не раскаивается. Я всегда относила себя к первой категории. Никогда не грубила людям, хорошо училась, слушалась родителей, не вмешивалась в их личную жизнь. Сама поступила в лучший колледж в Калифорнии, получив стипендию в Уилок Браун. Но сейчас все изменилось. Я совершаю грех каждый день. Грешу, когда просыпаюсь, думая о Нике, грешу, когда смотрю на его с дальних рядов поточной аудитории, вспоминая совместные ночи. Грешу, когда плачу в общежитии, пока Моника готовится к матчу. Думаю о нем. Скучаю. Горюю. Я грешна в своих мыслях, потому что они неправильны. Запретны для общества. Любой мимопроходящий наверняка кинул бы в меня камен за то, что я влюбилась в женатого профессора. И дело не только в статусах преподавателя и студентки. Он женат… Раньше я не обращала внимания на это, старалась игнорировать ревность, бушующую внутри. Но он не смог. Не справился. Или у Ника были другие причины. Ник… Теперь я не имею права называть его так. Не имею. Я грешна, но я ни капли не раскаиваюсь в содеянном, потому что моя любовь не исчезла… – Мики, не спи! Сейчас пропустишь семинар! – толкает локтем Моника. Она, наверное, единственная, кто не позволяет мне скатиться на дно депрессии. Я даже перестала активно работать над докладом, как раньше. Знаю, скоро конференция, я должна выступить отлично, но мотивация окончательно пропала. – Я не сплю. – Вижу. Всю неделю ты тоже не спишь. Она часто бурчит. Возмущается, что я такая медленная, посоветовала пойти к психологу при колледже, чтобы решила мои проблемы. – Вдруг у тебя осенняя депрессия, а мы не замечаем? Я не хочу застать тебя в душевой без сознания! Именно так твердила Моника. Однако она не знает, что дело не в погоде и не в домашних заданиях, которыми нас заваливают изо дня в день. Дело в человеке, разбившем сердце. В эмоциях, в чувствах. Ты начинаешь больше ценить человека, когда теряешь его. Он может быть самым лучшим и любимым на свете, пока не наступит момент, когда вам становится плохо от собственных отношений. Они давят вас, съедают с потрохами, заставляют страдать, выкручивают руки в разные стороны, лишь бы вы не смогли соединить их. Именно так объясняла болезненные отношения Моника, когда рассказывала о парнях в старшей школе. Но со мной иначе. Я люблю его. Искренне. Всей душой. Вопреки. Я не в состоянии разорвать связь, которой мы соединились в ту ночь в домике на пляже. У меня не всегда получается притворяться той, кем я не являюсь. Игры на публику не для меня. Не могу улыбаться, когда в груди сквозит боль. Я не могу улыбаться и говорить всем, что со мной все замечательно. Не умею. – Всем доброе утро, – профессор Миллер внезапно заходит в аудиторию. В аудитории раздается характерный шум, многие кивают головой, кто-то просто здоровается с профессором, а я отворачиваюсь, лишь бы не столкнуться взглядом с карими глазами. Уверена, они потеряла золотисто-медовый оттенок поле нашего разговора, он мало присутствовал в его радужке, когда мы встречались в последний раз. Но какая мне разница, если ему все равно, что с тобой происходит? Потому что твои чувства до сих пор не угасли… – Сегодня будет обсуждать влияние кино пятидесятых на современность. – Правда? – выкрикивает Рамильда Псаровски. – Мы обсудим «В джазе только девушки»? – Если она продолжит пищать, меня стошнит прямо на ее блестящую копну волос, – шепчет Моника, заставив меня на мгновение улыбнуться. Если бы я была в нормальном расположении духа, я бы посмеялась. – Если не ошибаюсь, вы предлагали этот фильм в прошлый раз. – Да, предложила! А вы отказались, между прочим! – Ваше предложение на тот момент было не актуальным. Если вы хотите, мы можем взять в качестве примера этот фильм, – спокойно произносит Ник… то есть профессор Миллер. Я не должна больше называть его по имени. Не должна. – Расскажите, как он мог повлиять на наши реалии? – Ну… Знаете, профессор Миллер, вы не дали мне подготовиться! – даже отсюда вижу, как Рамильда надувает губы и обиженно смотрит вниз. – Вы можете импровизировать. Насколько я понимаю. Это ваш любимый фильм. Вы знаете его сюжет, количество сцен, актерский состав… – О, да! Монро была той еще зажигалочкой, – подхватывает парень с нашего ряда, но с другого конца аудитории. – Она везде зажигалочка, Уэслер! Здесь главное не актриса! – парирует Рамильда. – Правда? Скажи это ей. Она была очень популярной женщиной, особенно в этой картине, а еще… – Она была несчастна, – произношу я тихо. По крайней мере, мне так казалось. Однако Уэслер замолчал на полуслове после моей реплики. Зачем я вообще ляпнула? – Почему? – парень вопросительно смотрит на меня. – У нее была потрясающая карьера, современники до сих пор помнят ее культовые образы. – Но никто не знает, что творилось у нее в душе. Ты можешь притворяться счастливой и успешной, но твоя душа может сгореть дотла. – Из-за чего? – Из-за невзаимной любви. Разве это не очевидно? Парень-спорщик отвернулся и больше не комментировал. Я услышала предупреждающий шепот Моники, но не вслушивалась в ее слова. Потому что в моей душе бурлит и крутит. Сердце предательски бьется о грудную клетку, готово раздробить кости и выпрыгнуть наружу. Мой взгляд касается его. Доминика. Он смотрит на меня, не отрываясь. Ничего не говорит, его мимика спокойна, но взгляд… Темный, как сгущенные тучи. Никогда не видела таких глаз. Нет. Видела однажды. В кабинете. – Вы еще молода, чтобы говорить такие громкие высказывания, мисс Райт, – комментирует профессор. – Но я могу чувствовать. Такие сильные эмоции неподвластны времени и возрасту, они настигают практически каждого, в большей или меньше степени. Профессор застывает на месте, его взгляд становится стеклянным, но это замечаю, наверное, только я. Другие студенты смотрят «в рот» профессору, ожидая его контраргумента. Но его не будет. Либо он облегчит мои страдания и промолчит, либо добьет меня еще сильнее своими высказываниями. Разобьет сердце вдребезги. – Боль проходит со временем. Но это не значит, что нужно приходить к самоубийству, как Мерлин Монро. Наш век отличается от прошлого, что, помимо погибели, мы можем наслаждаться другими красками. – Вы испытывали похожее состояние? – спрашивает Псаровски. – Испытывал. И никому не пожелаю подобное, потому что выйти из него очень тяжело. Он останавливает взгляд на меня, не задерживается долго, но я понимаю суть его сообщения. Ник тоже страдает… Занятие проходит как в тумане. Его голос пролетает сквозь меня, я даже не успеваю зафиксировать важные мысли в голове, не то, что на бумаге. Его голос такой же строгий, соответствующий профессору. А моя душа разрывается на части от понимания, что все плохо. Что нам обоим плохо. То ли временное уныние, то ли обстоятельства… Он ясно дал понять, что для меня нет места в его жизни. Тогда почему он страдает? – Ну что, ты пойдешь за меня болеть? – весело спрашивает Том, когда мы с Моникой покидаем аудиторию. – Джаред, хочешь завербовать себе поклонницу? – Что? – парень недоуменно глядит на соседку, приподняв брови. – Я просто ищу поддержку. – Будешь ее искать в моем лице, когда я вступлю в ваше братство. – Не вступишь. Ты же девчонка. – Я бойкая девчонка, Томми, – коварно улыбается Моника. Ой, лучше бы Том не лез со своими подкопами к подруге. Чувствую что-то неладное. – Ну так что? – обращается ко мне парень. Он последний, кого я хочу видеть, но отвечаю: – Пойду. Монике нужна моя поддержка. И тяну соседку за собой. Почему? Потому что наверняка он станет извиняться и искать со мной встреч тет-а-тет. Но нужно ли это мне? Нужен ли разговор с ним? Хороший вопрос, на который ответ предельно ясен. Нет. – Ловко ты его. Не наблюдала за тобой такую бойкость. Это не бойкость, подруга, это равнодушие на фоне болезни разбитого сердца.