Глава 37

Ожидание так терзает меня в последние дни. Неприятное чувство, знаете ли. Ожидание утра, процедур для скорого выздоровления, ожидание, когда я смогу встать спокойно с кровати и пройтись, ожидание обеда, ужина. Ожидание его. Никогда в жизни я не проводила так бесполезно дни. Раньше я либо читала, либо училась, либо гуляла или работала. Сейчас я просто лежала в палате. Бесполезно. Ах да, мне нужно восстановиться после аварии, переломов и черепно-мозговой травмы, из-за которой впала в кому. Доктор еще удивилась, что я не потеряла память. Но я бы с удовольствием отказалась от собственных воспоминаний. Знаете, как я мечтала в последние дни стереть память или отключить функции мозга. Как же удобно и комфортно не думать. Не размышлять. Не вспоминать. Мне это счастье не светит. Пока я находилась здесь, у меня было достаточно времени подумать. О чем? Да обо всем? О своей семье, о друзьях, которые приходили навестить меня и которых разворачивали у входа по моей просьбе, о нем… О профессоре Миллере, которого я больше не могу назвать мысленно Ником. Это имя пропало, стерлось в моем разуме, хотя я думала, что оно высечено в голове навечно. Ник… После недели тишины и одиночества я сходила с ума в потоках своих мыслей. Я просила пустить только одного человека, которому доверяла больше, чем самой себе. Я хотела с ним поделиться самочувствием, хотела узнать, как он, как решил нашу проблему. До сих пор он жалел о том, что связался со мной или передумал? Но профессор не приходил. Ни на следующий день после того, как я пришла в себя, ни через два дня, ни через неделю. И меня это убивало. Убивали мысли, которые лезли в голову. Начиная от фразы, сказанную перед аварией, заканчивая мыслями о его семье. Вдруг он действительно передумал и воссоединился с женой? Вдруг забыл и пожалел о нашем романе? Я пытаюсь впустить мысль, что он не приходит, чтобы не навести больше шума и снять с себя подозрения, но я давно не верю в сказки. Не верю со дня своего совершеннолетия. Знаю, что профессор вряд ли стал бы мне вредить, но молчание и его непоявление в моей палате пугает гораздо больше. Каждую ночь засыпаю с мыслями о нем. Знаете, как это невыносимо? То же самое, что вы сидите на диете и каждый день слышите сигнал фургончика с мороженным. Радостные дети бегут за сладеньким, вы тоже раньше бегали, но… нельзя. Недоступно. И вам приходится давиться слюной и съесть стебель сельдерея. Я испытываю то же самое, представляя, как он улыбается своей очаровательной улыбке не мне, как обнимает свою жену, как целует ее, как… ладно, проехали. Сегодня я позволила только одному человеку пройти ко мне в палату, потому что незнание убивало меня, а лежать в четырех стенах еще несколько дней кажется невыносимым. Мне нужно знать правду, и только один человек может мне помочь. – Привет, подруга! – жизнерадостно выкрикивает Моника, войдя в палату. Если честно, нет желания разделить ее энтузиазм. – Ты чего такая кислая? Сложный вопрос и в то же время простой. Все очевидно, как дважды два. Вряд ли Моника испытала бы восторг от вечного лежания в палате. Ели мне тяжело целыми сутками лежать на одном месте, то подруга не выдержала бы и дня. Пока мне не разрешили читать книги, я умирала от скуки. Но не только скука беспокоила меня эти дни. – И тебе привет, – пытаюсь улыбнуться бывшей соседке, но получается, наверное, не очень правдоподобно. – Наконец-то к тебе пустили! Знаешь, твой доктор такая грымза! Всю неделю вешала лапшу на уши, что тебе нужен отдых и навещать нельзя! Кошмар! Странно, что Тому отказали, а мне нет. Потому что я так попросила. Но я не говорю вслух ничего, чтобы не обижать подругу. – Я думала, вы не общаетесь с Томом, – перевожу тему. – О, мы уже помирились! – произносит Моника с блеском в глазах и широкой улыбкой, словно добилась заветной мечты всей своей жизни. Сомневаюсь, что она мечтала именно об этом. – Как? – Вот так! Мой отчим его родной отец, и мы с Томом заключили перемирие. Мама сильно переживала перед свадьбой, когда мы ссорились, а Тому доставалось от отца. Теперь мы официально брат с сестрой. Улыбаюсь впервые с того момента, как я вышла из комы. До этого поводов не было. Совсем. – Поздравляю. Я думала, ты была против отчима. – О, нет, он лапочка! Я уже смирилась. Кстати, в кампусе на нас странно подглядывают. Подружка Рамильды Псаровски теперь распускает сплетни вместо нее. – Где сама Рамильда? – Уехала на родину. Сказала, что в этом гадюшнике ловить нечего. На одну проблему меньше. Надеюсь, никто больше не будет говорить обо мне с профессором. Но зря я подумала об этом именно сейчас. Очень зря. – Теперь все думают, что мы с Томом сладкая парочка, – произносит Моника с улыбкой на лице. – Ну а что? Нам плевать, у нас договор, а мутить мы не собираемся. Но знаешь, это хорошо! О вас с профессором Миллером давно забыли. Ой! – Что? Вопрос вылетает на автомате, как только Моника произносит знакомую фамилию. Родную. Любимую. От которой сердце замирает, а затем бьется быстро-быстро. Хорошо, что ко мне больше не подключены приборы, иначе они выдали бы мое волнение. Гляжу на Монику в ожидании, что она продолжит свою мысль, но подруга то отводит глаза, то смотрит что-то в телефоне. Неприятное ощущение снова преследует меня. Скользкое, бегущее по позвоночнику от поясницы до макушки. Оно пугает меня. – Что с профессором Мил… – Мики, тебе не понравится… – Я хочу знать! – выкрикиваю. Или просто слишком громко говорю? Какая разница? Сейчас я совершенно неспособна держать эмоции в узде. – Он преподает в университете? – Да, – выдыхает подруга почти шепотом. – В нашей группе? – Да. – Он знает, что я пришла в себя? Моника медлит, вновь отводит глаза. Не понимаю, почему она так тормозит. Хочется потянуть ее за ворот белой рубашки, торчащей из-под зеленого кардигана, но сдерживаюсь. Точнее едва сдерживаюсь, впиваясь ногтями в ладони. Почему она не отвечает? Почему пытается уйти от ответа. Моника даже отодвигается от меня и не поднимает глаза, словно я не задавала этот вопрос. Что происходит вокруг меня? – Что-то еще известно после того поста Рамильды Псаровски? – снова спрашиваю ее. – Я не знаю, где мой телефон, наверное, потерялся после аварии. Я ни с кем не могу связаться и… – Слушай… тут такое дело… – она снова что-то смотрит в телефоне, но на этот раз останавливается на какой-то записи и протягивает телефон мне. – В общем, держи. Она протягивает мне телефон с видеозаписью, которая убивает меня заживо. Парализует. Профессор Миллер стоит перед множеством камер и отвечает на вопросы любопытных журналистов. Уверенно, не моргнув глазом, он говорит, что между нами ничего не было, что пост Рамильды ошибка и ревность влюблённой студентки. Вроде ничего страшного, профессор делает все правильно, как и должен был поступить первоначально, но что-то не дает мне покоя. То ли холодность взгляда, то ли спокойствие, с которой он говорит об отсутствии любви ко мне. Может, дело в комментариях и заголовке видео? Комментарии о том, что я виновата сама и не позволяю святому профессору нормально работать? Не знаю, почему именно, но в груди сильно колет, болит. Поступила бы я на его месте также? Что бы сказала всему штату? Нашла бы оправдание лучше, чем он? Сложно сказать. – Теперь понимаешь, в чем дело? – Понимаю. – Ректор перевёл тебя в другую группу по курсу истории кино. Хорошо, что не исключили. – Комментаторы только этого и просят, – отдаю телефон обратно Монике. – Все хорошо закончилось. – И поэтому он не приходит ко мне и не объясняет нашу ситуацию? Моника не отвечает, ничего не говорит. Но что она может ответить? Оправдать профессора Миллера? – Микелла, к тебе пришли, – в палату заходит доктор Маккаби с улыбкой на лице, которой впервые за время пребывания в больнице не хочется отвечать. – Кто? – Профессор Миллер. Сердце уходит в пляс вместе с дыханием, однако разум помнит, что именно я увидела на том видео пару минут назад. Помнит комментарии, название видео. И помнит слова, сказанные накануне аварии. Вот и настал час расплаты. Час, когда нам следует расставить все точки над «i». Когда нужно определиться с отношениями раз и навсегда.