Глава 30

Варя встретила нас на крыльце. Она не плакала, не спрашивала. Просто посмотрела на меня, потом на горшочек в моих руках, и в её глазах мелькнула отчаянная надежда.

— Как он? — спросила я.

— Горит, — коротко ответила Варя. — Бредит. Зовёт матушку.

— Заваривай. Быстро, — отдала я ей узелок с травами. — Поить, пока жар не спадёт.

Варя убежала на кухню, а я бросилась к Степану. Он лежал, разметавшись по кровати, лоб его был покрыт крупными каплями пота. Нога распухла ещё сильнее, а чёрные прожилки яда, казалось, поползли выше.

Открыла горшочек. Из него ударил резкий, терпкий запах болотных трав, змеиного яда и чего-то ещё, холодного и чистого. Мазь была густой, чёрной, с вкраплениями серебристой пыльцы.

Варя, снедаемая любопытством, появилась на пороге комнаты, держа горячую кружку. Она поставила её на окно и выжидающе посмотрела на меня.

— Варя, держи его, — скомандовала я.

Набирая мазь на палец, я чувствовала, как она холодит кожу. Осторожно, стараясь не причинять боли, я начала смазывать рану.

Степан застонал. Кожа под моими пальцами зашипела, словно я прикоснулась раскалённым железом. Пошёл чёрный дым с отвратительным запахом.

— Держи крепче! — крикнула я Варе.

Степан забился, пытаясь вырваться, но Варя навалилась на него всем телом, шепча что-то успокаивающее, как маленькому ребёнку.

Я продолжала втирать мазь. Чёрный дым валил из раны, а потом из неё начала сочиться густая тёмная жидкость. Яд выходил.

Через несколько минут Степан обмяк и затих. Дыхание его стало ровнее. Я наложила свежую повязку.

— Теперь отвар, — сказала я, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. — Каждые два часа.

Следующие три дня мы жили как в тумане. Варя почти не отходила от постели Степана, поила его горьким отваром, меняла компрессы. Она похудела, осунулась, но в её глазах горела упрямая решимость.

Я смазывала рану мазью. С каждым разом черноты становилось меньше, опухоль спадала. На третий день Степан открыл глаза.

— Варя? — прошептал он.

Она сидела рядом, дремала, уронив голову на его кровать. Услышав его голос, вскинулась.

— Стёпушка! Очнулся! Родной ты мой! — она схватила его руку, прижала к щеке, и слезы, которые она сдерживала все эти дни, хлынули ручьём.

— Пить... — прохрипел он.

Она поднесла ему кружку с водой, поддерживая его голову. Он жадно пил.

— Я думал... помру, — сказал он, глядя на неё.

— Я бы тебе не дала, — твёрдо ответила Варя, вытирая слёзы.

Степан слабо улыбнулся и сжал её руку. Попытался встать, но она запретила, рассердившись на его попытку.

— Сиди! — шептала она, прижимая его к подушке. — Герой выискался.

Она строго говорила, но в голосе её было столько нежности, что у меня защемило сердце.

— Я ж не могу лежать, — бормотал он. — Дел-то сколько.

— Дел подождут. А ты один.

Она сказала это тихо, но я услышала.

И он тоже.

Он посмотрел на неё так, как раньше не осмеливался смотреть. С любовью и ожиданием.

Я тихо ушла, чтобы не мешать.

Жизнь в поместье входила в свою колею. Пока Степан поправлялся, я много времени проводила с Лукерьей. Её огород стал настоящим чудом. Заговорённые семена и живая вода из родника творили магию. Репа выросла сладкая, как яблоко, морковь хрустящая и сочная, а зелень была такой ароматной, что голова кружилась.

Однажды утром Лукерья позвала меня.

— Хозяюшка, гляди! Урожай-то какой! Нам самим столько не съесть, а хранить долго нельзя, — сказала она, выкладывая на стол первую корзину моркови и репы. — Волшебные овощи силу теряют. Продавать надо. У соседей-то ещё зелёные. А у нас уже товар.

Я взяла морковь в руки. Она была тяжёлой, с серебристой прожилкой след магии родника.

— Красота, — согласилась я, и Лукерья расцвела от простой похвалы.

— И прибыль, — добавила она.

Я подняла глаза.

— Продавать? — удивилась я. — Кому?

— А соседям у кого огороды отстали, — хитро прищурилась Лукерья. — У генерала Дорохова земли каменистые, у него свой урожай позже будет. У других помещиков тоже. А в трактире «Золотой петух» всегда свежие овощи нужны. Да и в Усть-Рубежный на торг можно телегу отправить. Ранняя зелень на вес золота. Деньга нам нужна, барышня.

Идея была дельной. Нам действительно нужно было отдавать долг генералу. И почему бы это не сделать поставками овощей.

Достав из кармана весточный камень, я представила Ивана. Камень тут же нагрелся, и я услышала его голос с хрипотцой:

— Здравствуйте, Лиза.

— Иван Дмитриевич, хочу предложить вам овощи с моего огорода, — не стала оттягивать причину, почему я с ним связалась. — У вас, Лукерья говорит, ещё не скоро созреют.

Он неопределённо хмыкнул и представила, как ломается в кривой улыбке изгиб его губ. И тоже улыбнулась.

— В счёт моего долга, — поспешно добавила я.

— Решили, что мы здесь живём натуральным хозяйством, Елизавета Викторовна, — слегка суховато прозвучал его голос. — Договаривались обменивать на артефакты.

— Ну, как знаете, — также сухо произнесла я. — Не хотите питаться магическими овощами, которых поливали водой из Чёрного ручья, как хотите, настаивать не буду. Артефакты пока не нашла, уж не обессудьте, Иван Дмитриевич.

Дорохов снова хмыкнул:

— Как же вы обидчивая особа, графиня. И слова поперёк вам не скажи.

— Да, упаси бог, обижаться на такую ерунду. Пошлю гонца к генерал-губернатору, думаю, он заберёт и добавки попросит.

— Нет, уж, — рассмеялся генерал. — Вы моя должница, завтра сам приеду и посмотрю на ваши овощи.

Он отключился, а Лукерья озорно улыбнулась.

— Всё правильно, барышня. Долги, как пиявки, если присосутся, так всю кровь выпьют.

— Я бы Луша с радостью отправила подводу с товаром в Усть-Рубежный, но послать с ней некого. Степан ещё болен, а я, честно сказать, не приспособлена к торговле. Вот бы ещё людей, — с тоской вздохнула я. — Нас слишком мало.

— Люди должны быть, — спокойно сказала Лукерья.

— Какие люди? — удивилась я, свято уверенная, что кроме нас и нечисти, в округе и нет никого.

— Так говорю же, люди из деревни. К “Чёрному ручью” всегда были приписаны три деревни. Мельничная, Берёзки и Старый Пруд. Крестьяне платили оброк, работали на земле. По документам они всё ещё ваши.

Я замерла. Опять всё упирается в документы. Нужно плотно заняться их поисками.

— Деревни значит, — протянула задумчиво.

— А как же, — кивнула она. — Поместье без людей — не поместье, а просто дом в лесу.

В голове зашумело.

— У каждого поместья в Приграничье есть свои деревни. Люди там живут, землю пашут, оброк платят. И к вашему поместью люди приписаны. Я резко повернулась к Лукерье.

— Ты уверена?

— Конечно, слыхала, что там крепких мужиков человек пятьдесят наберётся.

— Но... здесь никого нет, — прошептала я. — Поместье пустое тридцать лет.

— Так, то поместье, — пожала плечами Лукерья. — А люди в деревнях как жили, так и живут. После смерти княгини они стали «ничейными». Налоги платят напрямую в казну, а помещика у них нет. Ждут, поди.

Я стояла, оглушённая этой новостью. У меня есть люди, а я об этом даже не знала.

— Где документы? — спросила я, и сердце заколотилось. — Где бумаги, в которых это указано?

— А в архиве должны быть, хозяюшка, — сказала Лукерья. — В большом доме. Все купчие, все дарственные, все реестры. Княгиня, она женщина была аккуратная. У неё всякая бумажка к бумажке была подшита.

Я вспомнила пустые полки в кабинете. И слова отца в письме: “Найди оригинальные документы рода Стрешнёвых, иначе инквизитор отберёт у тебя всё”.

Стало ясно, как день. Мне нужна не просто дарственная, составленная отцом наспех. Мне нужны старые, настоящие документы, подтверждающие права моего рода на эту землю, на поместье, на деревни, на людей. И искать их нужно не откладывая. Я решительно направилась в дом.