Глава шестнадцатая

Он ненавидит утренние телефонные звонки. Они или будят, отнимая драгоценные минуты сна. Или приносят плохие вести. Только идиот станет звонить в семь утра в офис. Ну или тот, кто знает, что Серебров может приехать еще до рассвета и работать, пока никого нет.

Иногда этот "кто-то" и оказывается идиотом. Как сейчас.

— Сергей Васильевич?

— Слушаю тебя, Савельев.

А хочется сказать "шел бы ты нахер, Савельев", но так говорить нельзя, меньше всего ему сейчас нужно разбирательство в суде.

— Я к вам с предложением.

— Излагай.

— Сами понимаете, я пострадал на работе, ТБ не нарушал, суд будет на моей стороне, а журналисты тем более, сейчас такие истории любят. А таких, как вы — нет. Хайп будет до небес.

— Я ж тебе предложил до ебени матери денег, Савельев, еще тебе что надо? Писю пососать?

— Оставьте свои фантазии, Серебров, — смеется этот гаденыш. — Давайте так. У вас два варианта. Первый — я иду в суд, в газеты, в интернет. Вы платите мне кучу денег и еще потом несколько лет откупаетесь от проверок, а отмываете репутацию вообще вечность. И второй вариантик. Я отказываюсь от претензий, сходимся на оплате больничного по ТК. И вы ее отпустите.

— Кого?

Как будто он, блядь, не знает.

— Женю, — следует ответ.

— Женю, — передразнивает его Серебров. — Ты Женю-то спросил, хочет она, чтобы ее отпустили, или нет? А то так отпустишь по чьей-то доброй воле, да и свалится.

— Идите нахер, Серебров, я условия дал. Женю отпусти. И жопа целая останется.

— Давай я тебе тоже два варианта дам. Первый — закрываешь хлеборезку и отдыхаешь в санатории. А второй — тебе из-за нарушения ТБ, УК, ЯРБ и других аббревиатур случайно вместо обезболивающего вколят что-нибудь другое. Не менее эффективное. Уяснил?

— Не посмеешь.

Савельев не сдается, но Сергей-то не дурак, он слышит в голосе страх. Знает, тварь, что за ним дело не станет. И Женя не узнает. Ну был Савельев. Пропал. Подумаешь. Главное, что больше ее не достает и на горизонте не мелькает.

— Малыш, ты не того себе противника выбрал. Я тебе в компенсации не отказываю. Предложения озвучил. Лечишься за наш счет, реабилитируешься за наш счет, больничный тебе оплачивают куда лучше, чем по ТК. Полезешь хайповать — будешь сидеть на официально положенных харчах. Поверь, они не слишком радужные, мы тут не в штатах. Полезешь к своей бывшей, просто нахрен откручу яйца, понял? Все, завтрак не пропусти, ты на усиленном питании.

А ведь выбесил, гаденыш. И хватит же мозгов полезть в сеть с известным "Спасите, помогите, проклятый комерсант против честного работяги!". Женю ему, мать его, отпустить. У Жени с ним теперь свои долги, а Савельев пусть радуется, что ему его простили. Еще и профит поимел, не такие уж там ожоги, чтобы полгода по санаториям страдать.

Он едва дожидается начала рабочего дня, чтобы вызвать зама и спросить за этот звонок. И насчет мифических нарушений ТБ, и насчет того, почему никто не объяснил гаденышу, что надо сидеть тихо и не дергаться. Уже к обеду настроение на нуле, это чувствует даже секретарша.

— Кофе сделай, черный. И без сахара.

Чем бы отвлечься? Трахнуть ее, что ли. Кисточка все равно не дает, да и толку ее дергать, сутки назад помирала лежала. Она не понимает, какая пытка видеть ее каждый день и держаться. А самое мерзкое, что даже если сейчас отодрать секретаршу, легче все равно не станет. Гребаная зависимость, его раньше так только на рыжих клинило, да и то по большей части после развода.

Словно у Кисточки есть с ним ментальная связь, на телефон вдруг приходит сообщение. А в нем фотографии, от которых член становится каменный, а внутри все переворачивается. Она просто меряет платья. Не такие, какие порой надевают эскортницы на вечеринки, а скромненькие, почти школьные, черные платьица. Он чувствует себя извращенцем, с жадностью всматриваясь в точеный силуэт, выглядывающие из-под юбки коленки и растрепанную копну каштановых волос.

Охрененная девка. Причем вот сейчас, пока не поняла свою привлекательность, особенно охрененная.

Секретарша приносит кофе, но ему плевать. Серебров пытается представить Кисточку рядом с собой в каждом из этих платьев. Вообразить, как каждое он снимет с нее.

Он так погружается в фантазии, что не замечает, как женщина, находящаяся тут, в этом кабинете, заходит за спину и обнимает его, покрывая шею мелкими поцелуями. Он закрывает чат, но она все равно успевает увидеть Женю.

— Кто это?

— Никто. Не сейчас, я занят.

— Вы словно наняли меня и впрямь работать со служебками. Совсем не обращаете внимания.

— Неплохо было бы и поработать, у тебя в столе черт ногу сломит.

— Кто она такая? — улыбается. — Она с нами будет? Втроем?

— Нет, — резко, неожиданно даже для себя, отрезает Сергей.

Это "нет" словно порождает ледяной ветер в кабинете. Наталья. Ее зовут Наталья. Она садится напротив и смотрит так, словно давно познала уже всю мудрость человечества и отношений в частности. Странное выражение лица для шлюхи.

— Вы ей нравитесь.

Серебров удивленно приподнимает бровь. Это что, с ним, как со школьником, сейчас будут воспитательную беседу проводить?

— По-моему, я не спрашивал твоего мнения. Принесла кофе? Проваливай, если не хочешь остаться без работы. Умная нашлась какая.

Нет, все же совсем идиоток он трахать не умел. Инстинктивно выбирал каких-то стервозин. Что Вероника, что эта — одного поля ягоды. Что ей лишиться места? Если твоя работа — раздвигать ноги, работодателей полно. С инженерами и программистами, жаль, сложнее.

Что за мир, где шлюхи успешнее врачей?

— Она фотографируется так, чтобы казаться лучше. Считает, что у нее неидеальная фигура, поэтому поворачивается чуть полубоком, вот так. И приподнимается на носочки. Так фотографируются не для себя.

— У тебя все?

— Отгул хочу. На завтра.

— Подрабатываешь?

— Ребенок ветрянку подхватил.

Серебров давится кофе и надсадно кашляет. Какой, мать ее, ребенок?!

— У тебя дети?

— Да, иногда я ртом могу не только то, что вам хочется, но и отвечать на вопросы. Которые вы, впрочем, не хотите задавать. Хотя бы резюме мое, что ли, прочитали.

Что ж, упрек справедливый. Когда он ее собеседовал, смотрел совсем не на резюме.

Любопытство берет свое. Едва за Натальей закрывается дверь, Серебров находит в почте отклик на вакансию и теперь уже внимательно читает. Наталья Диденко, тридцать один год, в разводе. Имеется ребенок шести лет. Образование…

— Нихрена себе, — вырывается у него.

Выходит в приемную. Рыженькая девчонка, на вид тридцать, конечно, не дашь. Бойкая, активная в постели, такая, какую он искал.

— Генетик? Серьезно? — спрашивает он.

Бойкая сексуальная секретутка, как он ее называл, стремительно превращается в немного испуганную Наталью, генетика с образованием престижного ВУЗа.

— Какого?

Она долго молчит.

— Ну нет в науке денег, нет! Мне ребенка кормить! — наконец выдает. — Что вы на меня смотрите? Где медицина, там генетика. Я же на секретаря отправляла резюме. Думала, будете отдавать приоритет профильному образованию.

— А чего согласилась-то, когда я озвучил требования?

— Деньги нужны, — говорит тише, будто стесняясь. — Да и так. Секс люблю. Кому нужна с ребенком.

Ему, кажется, нужна. Только не эта.

Его посещает занятная мысль. Как-то после развода женщины стали его удивлять. То ли стареет, то ли просто, будучи в браке, не обращал ни на кого внимание.

— Профессию-то любишь?

— Любила. После декрета никуда не брали, только в научный центр. На тринадцать тысяч плюс премия пятнадцать процентов.

— В лабораторию пойдешь? К генетикам?

— Откуда вы знаете, что я хороший спец?

— Ну выгонят, если не хороший. Там свои начальники. Вернешься. Зарплату не порежу. Толку тебе здесь куковать.

У нее даже голос пропадает.

— Хочу… — неуверенно, будто боится, что он передумает. — А вам это зачем?

— Старею, — бросает Серебров. — Либидо падает, а сентиментальность поднимается, пристраиваю гарем. Отгул бери. И заявление пиши новое о приеме, в отдел кадров отнесешь.

Она, кажется, в шоке. А у него в голове только брошенная вскользь фраза "вы ей нравитесь".

Телефон, оставшийся на столе, светится тремя неотвеченными. Все три от Кисточки.

"Какое?".

"Совсем ни одно? Тогда покажите, что нужно купить! Иначе я сойду здесь с ума".

"Ну что вы молчите?! Аня уже на меня странно косится".

"Работал. Дай мне минуту"

Кисточка померила четыре платья. Как он и просил, черные. Почему вдруг так захотелось увидеть ее в черном? Понятия не имеет, но подумалось, что в конце лета, на вечеринке в его компании она особенно хорошо будет смотреться в классическом черном платье. Хотя сейчас он готов отступиться от идеи и дать добро на менее классическое платье.

Ей явно помогает эта ее новая подружка. Магазины приличные, примерочные большие. Уже хорошо.

Первое платье слишком длинное, второе с дурацким, как у школьницы, воротником. А третье, пожалуй, идеальное. Простое, из плотного хлопка, с рукавами в три четверти и короткой, но не слишком, юбкой. Кисточка в этом платье удивительно хороша и удивительно невинна. Не хватает только особого праздничного лоска и, пожалуй, аксессуаров.

"Третье", — пишет Сергей.

"Хорошо. Мне оно нравится".

"Ты помнишь о следующем задании?".

"О каком?".

Он смеется. Хитрая Кисточка, в сети легко сделать вид, будто не понимаешь, о чем речь. Если бы они говорили тет-а-тет, она наверняка бы уже краснела и отводила глаза. Все она помнит.

"Под платье нужно подобрать белье. Хочу посмотреть варианты".

"Я не могу! Я же с Аней!".

"Вы и в примерочных не расстаетесь? Тебя никто не заставлял брать ее с собой, сама виновата, Кисточка".

"Я же ничего не понимаю в этом и не ношу такие платья. Мне нужен был консультант".

"Я — твой консультант".

"С вами не так весело".

"Да ты что? Со мной может быть оооооочень весело в примерочной. Как-нибудь покажу".

"Вот! А Аня ко мне не пристает!".

Пожалуй, он будет переписываться с ней каждый день вместо десерта за обедом. Заодно снизит потребление углеводов.

"Кисточка, не уходи от разговора. Я плачу за твой наряд и хочу его видеть".

"А если его оплачу я, можно не фоткаться в белье?".

"Нет".

"А как же сюрприз?"

"Что?"

"Разве интересно заранее знать, с какой начинкой конфета? Должны быть сюрпризы".

Серебров недоверчиво смотрит в смартфон. Это она сейчас намекает, что белье он увидит, когда снимет с нее платье? Ой, доиграется Кисточка, он до корпоратива не вытерпит.

"Не заговаривай мне зубы. Или ты фоткаешь то, что выбрала, или идешь без белья".

"Хорошо".

Ну вот, сдалась, умничка. Имеет он право хоть на какие-то радости? И так дал свободы — завались. Живи, трать деньги, воспитывай ребенка, гуляй по соседям, рисуй, развлекайся. Работай, сколько хочешь, в постели валяйся хоть до полудня. Может он и себе кусочек такой радости урвать?

Сергей ждет десять минут, двадцать, но фотографий от Кисточки нет.

"Ну? Ты там делаешь памятный альбом?".

"Вы о чем?".

"Я жду фото. Ты сказала "хорошо".

"Вообще-то я имела в виду другое… и "хорошо" относилось к тому, что фото не будет.

"Кисточкаааааа", — этот текстовый вопль в сетевое пространство и вполовину не отражает его состояние.

"Что? Ну что? Вы же знаете, что я к такому не привыкла. Я не могу фотографироваться в белье. Могу нарисовать. Хотите?".

"Хочу тебя. Но не могу. А ты мне в малости отказываешь".

Мессенджер преступно долго мучает его тишиной. А пришедшее затем сообщение приходится перечитать несколько раз, чтобы осознать смысл и успокоиться. С каких пор он стал так мгновенно заводиться?

"Завтра можно".

"Это сейчас ты у телефона? Кто-то стащил у тебя трубу и шутит?".

В голове словно наяву звучит голос Кисточки, чуть смущенный и совсем немного возмущенный.

"Что же вы из меня школьницу-то делаете? Я не убегаю. Но и не могу с ходу вести себя так, как ваши другие… подруги".

Другие подруги сейчас заняты. Одна таскает бизнес-ланчи, а вторая пишет заявление на перевод. И они обе его совершенно не интересуют. А та, кто интересует, издевается.

"Договорились, ты победила. Завтра в восемь ты моя, а через неделю ты идешь со мной в одном платье".

"И туфлях".

"Это незначительные мелочи".

Серебров остается чрезвычайно довольным собой. Ощущение, будто выиграл в лотерею, только приз — совсем не деньги, в общем-то, ему ненужные. Гораздо более ценный и интересный приз.

* * *

Я сижу без задних ног на диване в гостиной. Рядом, на светлом ковре с длинным ворсом, валяются пакеты. Состояние такой вымотанности, что не хочется ни есть, ни пить, ни шевелиться. Наверное, в походах по магазинам есть своя прелесть. Совру, если скажу, что выбирать из шикарных платьев наиболее шикарное неприятно или скучно. Мерить наряды, чувствовать себя красивой, глядя в зеркало — все это волнующе. И Анина компания очень помогает, и покупкам я радуюсь. Но эмоционально вымотана в ноль. Переписка с Сергеем — это когда каждое нажатие кнопки “отправить” сопровождается выпрыгивающим из груди сердцем. Мне и раньше было важно, что скажут о моем выборе подруги или родители, а сейчас, показывая платья, я молилась, чтобы хоть одно пришлось Сереброву по вкусу. Услышать, что все наряды сидят, как на корове седло — страшный иррациональный кошмар девушек. Дистанционно, не видя его лица, не слыша бархатистый уверенный голос, можно позволить себе лишнего в переписке.

Конечно, за это “лишнее” придется платить. Не сейчас, завтра, я сама на это согласилась, и не просто согласилась, а сделала первый шаг. Если думать об этом, можно свихнуться. Поэтому я просто сижу и наслаждаюсь тишиной. Хотя она и неполная: со второго этажа доносятся звуки фортепиано. Я так и не поговорила с Серебровым о возмущении Кости. Не до того оказалось, да и все еще злюсь на его выходки. Потерпит, не маленький. Эля сегодня в ударе: они с Мариной играют незамысловатую песенку. Я даже начинаю засыпать под нее, но возвращаюсь в реальность, едва все стихает. Нехотя поднимаюсь: Элю надо накормить обедом. А пока она ест, мы с Мариной посидим в гостиной с чашечкой кофе.

— Ну что? Есть у нее склонность к музыке? — спрашиваю я.

Марина пожимает плечами.

— Да кто же ее знает. Ребенок творческий, но феноменального слуха я не вижу. Ей нравится делать что-то в компании, нравится забота. Думаю, она с одинаковым удовольствием может петь, танцевать и рисовать. Отдай ее куда-нибудь.

Голова еще гудит после похода по магазинам, поэтому я не соображаю, что ляпаю:

— Да, как только вернемся домой, поищу недорогие кружки.

Марина снова смотрит с подозрением.

— Ты что, заранее уверена, что расстанешься со своим Сергеем?

Хочется обругать себя всеми словами. Я так хочу сохранить в тайне подоплеку наших отношений! И сама даю подруге поводы для новых вопросов.

— Брось, Марин, — наконец придумываю, что сказать, — он только что развелся, зачем ему серьезные отношения с матерью-одиночкой? Это мимолетное увлечение собственной сотрудницей. Никто из нас не воспринимает его всерьез.

Марина хмыкает, а я старательно делаю небрежный вид.

— И все? — спрашивает она.

— И все, — твердо отвечаю я. — Я ответственна за Элю. И не могу придумывать имена общим детям, едва встретив мужчину. Будь что будет.

— Ладно, шут с вами, но знаешь…

Мы подскакиваем от грохота на лестнице. Обернувшись, я вижу Костю. Очевидно, костыль соскользнул со ступеньки, и парень потерял равновесие. Забыв о том, что еще недавно я на него злилась, срываюсь с места, чтобы помочь, а Марина говорит:

— Да ладно, Жень, он же не беспомощный, в конце-то концов, здоровый мужик, сам встанет.

Я качаю головой. Марина сильно обижена за неласковый прием Сереброва-младшего. Но не помочь ему я не могу. Вернее, не попытаться, потому что едва я приближаюсь, Костя нервно отмахивается и рычит сквозь зубы

. — Отстань от меня!

Что ж, Марина права. Надо хоть иногда слушать старшую подругу. Меня, если честно, немного пугает взгляд Кости. Они оба, два брата, две загадки, слишком сложные, чтобы предсказывать их реакции и действия. Мне кажется, с Сергеем я словно ступаю по тонкому льду, не зная, после какого из шагов раздастся пугающий треск. А Костя… он ненавидит жалость к себе, но других чувств и вовсе не принимает. Я не знаю, как им помочь. И я действительно в этом доме лишь временное явление.

Я готовлюсь морально к встрече с Сергеем, но он приходит слишком поздно. Пропускает и ужин, и восьмичасовую встречу у стены. Я со странной тоской думаю, уж не на свидании ли он. Вряд ли такой, как Серебров, остается надолго один. Подобные мысли не должны приходить, однако отделаться от них невозможно. А мучительное ожидание добавляет беспокойства.

Раз за разом я спрашиваю себя, почему мне так страшно перед ночью с ним. Мы уже занимались любовью, а до этого делали вещи, о которых я даже в романах не читала. И никогда Сергей не забывал о моем удовольствии. Скорее наоборот, сам оставался ни с чем, в то время как я с удивлением узнавала границы эмоций, которые способна испытывать.

Я нравлюсь ему, иначе он бы не делал все это. Я получаю удовольствие даже просто находясь рядом. У меня есть все, что нужно для счастливой и беззаботной жизни, но мне обязательно нужно придумать проблемы!

К вечеру, назначенному мной же, готовлюсь обстоятельно. С утра устраиваю с Элей активные игры в мяч, в обед они с Мариной занимаются, а затем запускают в пруду кораблики, после мы идем к Аниным детям, и сразу после ужина Элька отрубается, довольная насыщенным днем.

А я размышляю, что надеть. Останавливаюсь на платье-рубашке, помня о страсти Сереброва к подобным вещам. Мне хочется ему понравиться, хочется увидеть в потемневших глазах если не восхищение, то хотя бы желание. Даже смеюсь: никогда еще не собиралась на работу так тщательно. Не укладывала волосы и не красила ресницы.

Я готова. Внешне. Внутренне все еще в смятении, рука дрожит, застегивая браслет.

Когда спускаюсь вниз, Сергея нет. Сначала кажется, из-за нервов я не смогу взять в руки кисть. Сижу на диване, рассматриваю ногти и размышляю, не найти ли мастера по маникюру. Эта мысль изрядно пугает. Обычно я обрезаю ногти под корень, чтобы не мешались во время рисования, но сейчас вдруг хочется изящный френч. И на вечере это будет уместно, если не сказать обязательно.

Я меняюсь. Неуловимо, медленно, подчас сама не замечая, но меняюсь. И если бы десять месяцев назад кто-то рассказал, по чьей воле происходят эти изменения, рассмеялась бы ему в лицо.

Ждать быстро надоедает. Беру кисть и начинаю прорабатывать башенку на стене, поддавшись порыву дорисовываю стайку птичек, порхающих над крышей. Когда дорисовываю последний птичий силуэт, вдруг чувствую, как на плечо ложится рука. Серебров разворачивает меня к себе, но я сопротивляюсь и умоляю:

— Птичка-а-а! Надо докрасить!

— Ты же не собираешься прятаться от меня за работой?

— Нет, но я должна докрасить птичку, раз начала. Пять минут!

Краем глаза вижу, как мужчина проходит к дивану и наливает в чашку кофе из термокофейника, который я зачем-то принесла из кухни.

— Где дите? — спрашивает Сергей.

— Спит, умаялась.

— А Рита?

— Поехала на какую-то встречу.

— Рому взяла?

— Да, поэтому мне было велено или не выходить, или звонить какому-то Артему.

— Значит, мы почти одни?

В его голосе будто слышится некий вызов. “Что на это скажешь?”, - так и просится фраза. Но я пожимаю плечами:

— Да, значит так.

— Долго тебе там с этой птичкой? Я соскучился.

Сердце пропускает удар, а потом с силой бьется в грудную клетку. В двух словах целый океан эмоций и сомнений. Закрашиваю последний участок и откладываю кисть. Даже не испачкала платье.

— Ну? Ты все? Иди ко мне. Я сажусь на диван, чувствую слабый запах парфюма и думаю, что, пожалуй, тоже немного соскучилась.

— Расскажи, что ты делала сегодня. Думала обо мне? — М-м-м, — я делаю вид, что вспоминаю, — кажется нет.

В это время подушечками пальцев он мягко выводит узоры на моем бедре. И эта нехитрая ласка уже уносит меня куда-то далеко, отключает мозг напрочь. Поэтому я даже не понимаю, о чем меня Сергей спрашивает.

— Что ты хочешь?

— Я? Не знаю… это я должна задавать вам… тебе то есть, такой вопрос.

— Хорошо, — он довольно улыбается, — а что ты можешь предложить?

Краснею. От Сереброва пахнет кофе, приятно и пряно.

— Я ничего не умею.

— Ты думаешь обо мне, когда себя ласкаешь?

— Нет, я…

Губы безумно близко

. — Никогда не пыталась?

— Без тебя не получается.

Я признаюсь в том, что даже мысленно не проговаривала, это был мой секрет, не самый большой, но самый мучительный. Мы целуемся, будто забыв, что находимся не в спальне, за закрытыми дверями, а в гостиной. Но сил отстраниться нет. Я таю под медленными дразнящими прикосновениями ладоней. Упускаю момент, как оказываюсь лежащей на диване, а когда на секунду мысли проясняются, немного пугаюсь и упираюсь ладошками в грудь Сергея.

— Не здесь же!

— Почему? Это мой дом. Если я хочу девушку в гостиной, зачем мне прятаться? Ребенок спит, Риты нет.

— А Костя?

— А Костя меня не интересует.

Мы замираем в странной и волнующей позе. Я лежу, с сомнением взираю снизу вверх на Сереброва. Волосы растрепаны, а губы припухли и ноют в ожидании нового поцелуя. Одна нога закинута на спинку дивана, а вторая почти касается пола. Сергей стоит на коленях, ничуть не смущаясь моего вида. Через расстегнутую наполовину рубашку видно загорелую кожу. Мы молчим, но обоим ясно, что обсуждать больше нечего. Я уж точно не смогу подняться, чтобы дойти до спальни. Я умираю, сгораю от желания того, чтобы он ко мне прикоснулся. А еще хочу прикоснуться сама, но пока не решаюсь, еще тлеют остатки смущения.

— Хорошо, — наконец говорит Серебров, — если так боишься, что нас увидят, к основному блюду перейдем в комнате. Пока закуска.

Он склоняется, чтобы снова накрыть мои губы поцелуем и, пока я борюсь с желанием провести ладонью по его животу, вдруг медленно входит в меня, отчего я выгибаюсь и не сдерживаю стон. Проникновение такое неожиданное и уверенное, что я даже не успеваю привыкнуть к ощущению его члена в себе. Меня захлестывает волной, я чувствую, как все возбуждение сплелось в тугой комок нервов внизу живота. Чтобы хоть как-то держаться, не потерять единственный ориентир в совершенно новых чувствах, обнимаю мужчину за шею и закрываю глаза. Ощущения становятся во стократ ярче. Мощные, глубокие и резкие толчки оставляют меня без дыхания. Пряжка ремня, небрежно отброшенного в сторону, ледяным металлом касается горящей огнем кожи.

Я не принадлежу себе, целиком и полностью сейчас я — собственность этого мужчины, который просто берет то, что ему предложили, не думая ни о нежности, ни о ласках. Мне казалось, секс — это в первую очередь эфемерные эмоции. Бабочки в животе, дрожь в коленях, приятное щекочущее удовольствие или сладкий, немного болезненный, спазм. Но я остро, каждой клеточкой, чувствую все.

Губы на своих губах, руку на бедре, мягкую прохладную обивку дивана под коленом, проникновение, движения, касания клитора, от которых тело словно пронзают разряды тока. Я могу отвечать на поцелуй, могу прижиматься крепче или вцепляться ногтями в его шею, могу сжимать мышцы внизу и ловить срывающиеся с губ хриплые стоны. Это очень реально, реальнее ощущений просто не существует.

Мне кажется, пытка никогда не кончится, но хватает нескольких секунд, во время которых Сергей совсем чуть-чуть помогает мне рукой. Я закусываю губу, чтобы не вскрикнуть, замираю и ловлю волны удовольствия. Не только своего. Мне тяжело, когда Серебров на несколько секунд всем весом вдавливает меня в диван, но он тут же перекатывается так, чтобы уложить меня сверху. И долго задумчиво перебирает мои растрепавшиеся кудри.

— Надо поужинать. А потом у меня на тебя, Кисточка, большие планы.

У меня почти нет сил двигаться, а мягкие поглаживающие голову движения еще больше расслабляют. Ужин волнует меньше всего, а вот дальнейшие планы — да. Кажется, я уже не способна на какую-либо активность.

— Хочу провести с тобой день, — вдруг говорит Серебров. — Заселиться в отель, утром позавтракать в постели, вечером сходить в СПА или сауну. Ты можешь оставить ребенка с подругой? Она придет посидеть с ней?

— Придет. Только они с Костей повздорили и не уверена, что к нашему возвращению от дома что-то останется.

— Повздорили? На тему?

— Слишком громко играла на рояле…

— Это мой рояль.

— Ну да, я тоже так сказала и обещала поговорить с тобой, но забыла.

— Ну вот, сейчас говоришь.

— Угу, — вздыхаю, — и что делать? Эля любит, когда Марина приходит. Если она не сможет, будет обидно. Но у них, кажется, прямо таки ненависть.

— А ты не думала, что наоборот? — вдруг спрашивает Сергей.

Смысл вопроса доходит не сразу, а когда все же доходит, я удивленно приподнимаю голову.

— Костя ненавидит свое увечье, — пожимает плечами Сергей. — И рычит, увидев потенциально привлекательную девушку, которая ему нравится. Потому что бесит, потому что обидно. Что она видит его таким. Непросто из плейбоя с деньгами превратиться в инвалида.

— Почему он не сделает протез? — спрашиваю.

— Спроси сама. Никто не может его уговорить даже пройти обследование. Я думал, может, у тебя получится. Отдать тебя ему…

— Почему не отдал?

— Потому что сволочь.

Я смеюсь, потягиваюсь, с наслаждением разминая позвоночник.

— Ты не сволочь. По крайней мере не с братом.

— Добрая Кисточка. Так что, хочешь со мной в отель?

— Наверное, хочу. Я не привыкла к таким развлечениям, поэтому не понимаю своего счастья.

— Придется показать. А к чему ты привыкла? Давай придумаем развлечение из твоего мира. Вдруг мне интересно?

Я долго размышляю о том, чего бы мне хотелось. Удивительно, но я очень давно не выбиралась куда-то без Эли, с целью развлечься, а не развлечь племяшку. Прошлая жизнь, та, что была до смерти родителей, вспоминалась смутно, словно была далеким, но ярким, сном. Какой я была?

— Хочу в театр, — наконец говорю.

— В театр? — Серебров будто не верит услышанному. — Прямо вот в театр? В такое место с красными шторами и неудобными креслами?

С каждым его словом мне все больше и больше хочется увидеть Сергея в таких декорациях.

— Да. В театр, на какой-нибудь спектакль.

— Кисточка, я ничего в этом не понимаю.

— Мы выберем простую постановку. Комедию или водевиль.

— Ты хоть представляешь, как я там буду смотреться?

— А я на вашем корпоративе?

— Ты молода и очаровательна.

— Я не напрашивалась.

— Хорошо. Значит, в субботу оставляешь ребенка с подружкой, идем на вечеринку, потом заселяемся в отель, трахаемся до потери сознания, утром спускаемся в сауну, потом обедаем и возвращаемся в мерзкие будни. Через неделю идем в твой театр. Норм план?

— Вполне. Ты голоден?

— Не так, как ты думаешь.

Мы снова целуемся, уже медленно и лениво. Будь моя воля, я бы провалялась на диване весь вечер. Удивительно спокойно, тепло и безопасно. Можно спрятаться за широкой спиной мужчины, прижаться носом к горячей коже, закрыть глаза и ни о чем не думать. Не подсчитывать деньги до зарплаты, не размышлять, чем накормить завтра Эльку. А если позволить мыслям развернуться, то можно помечтать о планах.

Планы — это хорошо, планы — это предвкушение, уверенность, ожидание. Я буду считать дни до субботы, а потом и до театра. И где-то между этими событиями обязательно наступит момент, когда стена будет закончена. Придется завести непростой разговор.

Кажется, сил совсем нет и лишь чудом мне удается подняться, чтобы заняться ужином. Сергей переодевается, пока я разогреваю сковородку и достаю из холодильника замаринованные стейки. Из-за шума вытяжки я не слышу, как мужчина тихонько подкрадывается, и вздрагиваю, когда его руки смыкаются на моей талии.

— Что это? — спрашивает он.

— Стейки из индейки.

— Я что, должен готовить себе ужин сам? Что это за конструктор? Влюбленная Рита совсем перестала готовить?

— Это я попросила оставить маринованное мясо. Разогретый стейк невкусный.

Мне дарят поцелуй, почти невинный, в макушку.

— Какая заботливая Кисточка.

Правда, за невинным поцелуем следуют уже менее невинные. Я с удивлением познаю собственное тело. Сейчас вот обнаруживаю, что мозг отключается практически мгновенно, если я чувствую поцелуй в шею. А если этот поцелуй продолжается, длится и длится, то держать лопатку я тоже не в состоянии, как и стоять без посторонней помощи.

— Я сожгу ужин, — пытаюсь протестовать, хоть и совершенно не хочется.

— Да и пофиг. Пиццу закажем.

— Сюда возят пиццу?

— Сюда возят все.

— Ну хватит, — уже умоляю, потому что нельзя же так!

— Ладно, — разочарованно бурчит Серебров, — сам напросился.

Мы ужинаем индейкой с брусничным соусом, пьем вкусное вино и молчим. Я украдкой рассматриваю Сергея, который не стал надевать рубашку и спустился в одних джинсах. Приходит странная мысль, что когда он босиком, то выглядит особенно привлекательно. Почему именно босиком? У него хорошее тело, я солгу, если скажу, что он не нравится мне. Но я всегда подмечаю детали, которые можно использовать для портретов. Босые ноги — очень ценная деталь.

"Смотри, не влюбись", — вдруг мысленно говорю себе.

Замираю от ужаса, пугаюсь этой мысли, как огня. Нельзя! Ни в коем случае нельзя! Нужно каждую минуту помнить, что наши отношения — лишь контракт, договоренность, плата за помощь. И с любовью ничего общего не имеют. Иначе, вернувшись домой, я окажусь лицом к лицу не только с привычными проблемами выживания, но и с опустошающей болью потери, которую один раз уже пережила.

— О чем задумалась? — спрашивает Сергей.

— Так, ни о чем.

Мы заканчиваем ужин. Вино бьет в голову, я чувствую себя неприлично сытой, пьяной и счастливой. В душе даже не поднимается сомнение, когда Серебров уверенно ведет меня за собой в комнату. Мы снова оказываемся в постели, и опять я растворяюсь в медленных чувственных поцелуях, плавлюсь под прикосновениями. Растворяюсь в его движениях, с легкой горечью, приправленной наслаждением, понимаю, что готова на все, лишь бы продлять мгновения ласки бесконечно. Чувствовать на себе его губы снова и снова, задыхаться от резких толчков, слышать прерывистое хриплое дыхание, ощущать каждый сантиметр плоти, входящей в меня. Невыносимо близко, невыносимо жарко и жутко волнующе.

— Чего ты хочешь? — спрашивает он, когда я перевожу дыхание после очередной волны удовольствия. — Надо ловить момент, учиться получать удовольствие. С игрушками, или… еще чем-нибудь.

Он нависает надо мной, опираясь руками, взглядом ведет по губам, шее, останавливается на сосках и медленно трогает их языком, прикусывает зубами, вырывая у меня слабый — на что-то более осознанное не хватает сил — стон.

— Ну что ты молчишь? — улыбается Сергей. — Неужели у тебя нет фантазий? Никаких желаний, о которых ты думала, но не решалась воплотить?

— Боюсь, что нет. — Я смеюсь, глядя, на его разочарование. — Предупреждала же, что у меня нет никакого опыта. Секс в моих представлениях должен был быть чем-то возвышенным, не знаю, как объяснить…

— А реальность жестоко разочаровала?

— Нет. Но в реальности все иначе.

— Хорошо. Я знаю, что тебе нужно. Ну-ка, перевернись на живот.

Я чувствую себя беззащитной, лежа без одежды на постели. Совершенно не к месту приходит ассоциация с открытой для хищника спиной. Прошли миллионы лет эволюции, а я все равно сжимаюсь, оказываясь уязвимой. В сотый раз напоминаю себе, что секс это не война и что до сих пор, с самой первой встречи, ничего, кроме удовольствия, рядом с Сергеем я не чувствовала.

Вздрагиваю, когда поясницей чувствую что-то теплое и жидкое.

— Это просто масло. Кокосовое.

Комната наполняется сливочно-ореховым ароматом. Медленно, аккуратными и дразнящими движениями, мужчина растирает масло по моей спине. Мне кажется, я сейчас начну мурчать, как кошка. Работа у стены дает свои последствия, порой к вечеру напряжение в спине становится нестерпимым. Но мои попытки растереть ее или полежать на игольчатом коврике не идут ни в какое сравнение с массажем Сергея, потому что это просто нереальный кайф.

Кожа горит, меня бьет мелкая дрожь, а мышцы расслабляются. Руки сильные, пальцы разминают позвоночник, я едва сдерживаюсь, чтобы не подаваться навстречу. И даже когда он спускается ниже, к ягодицам, не делаю попыток протестовать, мне ужасно хорошо. И да, это то, до чего я бы ни в жизни не додумалась, но о чем теперь буду мечтать каждый день.

Когда Сергей будто невзначай проводит рукой между ног, я вздрагиваю от острого, пронзившего низ живота, возбуждения.

— Больно? Извини, — делает вид, что не понимает, какой эффект оказывают его действия.

Хочет, чтобы попросила, хочет помучить.

Я непроизвольно чуть развожу ноги в стороны, внизу все горит, а в голове туман. Спроси кто мое имя — вряд ли скажу.

— Перевернись.

Я стону от разочарования, послушно переворачиваюсь и закрываю глаза, прекрасно зная, что щеки сейчас горят огнем. Масло льется на живот, мышцы сводит от напряжения.

— Ну, Кисточка, расслабься, тебе надо отдохнуть.

Отдохнешь тут, когда трясет от возбуждения и хочется плакать от щемящей нежности, смешанной с жалостью к себе. Я готова возненавидеть себя за то, что тянусь к ласке, за то, что впитываю его нежность, как губка, и чувствую, что мне мало, мало, мало! Я так давно не получала простой человеческой ласки. Бедная моя Элька, как она с этим справляется?

Невольно из груди вырывается всхлип, который приводит Сергея в замешательство.

— Кисточка… что такое? Тебе больно?

Я качаю головой, но нега и желание уже ушли, оставили после себя опустошенность. Мне не хочется, чтобы он видел все это в моих глазах, я отворачиваюсь и — это выходит совсем непроизвольно — сворачиваюсь клубочком.

— Ну вот, — вздыхает Сергей. — И как это понимать?

— Извини. Это… неважно. Забудь.

— Ты плачешь?

— Нет.

— А то я не слышу.

Я плачу. Почему, сама не знаю, просто нет сил больше прятаться. Мне до ужаса не хочется возвращаться в свою реальность, снова оставаться один на один с выживанием, с проблемами. Они словно смотрят на меня из темноты, тянут свои призрачные лапы и лишь высокий забор этого огромного дома пока еще защищает нас с Элей от реальности. Но я знаю, что однажды окажусь лицом к лицу с темнотой и заранее боюсь.

Никто не обещал Сереброву, что новая любовница будет взрослой и разумной.

Он укрывает меня пледом. Красивым таким, клетчатым, немного новогодним. Скоро осень, а за ней и зима. Новый год, мандарины, гирлянды.

— Прости меня, — вытираю глаза и поворачиваюсь, — я неважно спала сегодня. Да и вообще… осень скоро.

— А что у нас осенью?

Мужчина осторожно заправляет непослушную прядку волос мне за ухо.

— Не знаю. Ненавижу осень. Всегда что-то случается.

— Этой осенью не случится.

— Невозможно. Это мое проклятье.

— Вот увидишь. Будет самая обычная осень, никаких происшествий.

Тиски, сжимающие сердце, немного слабнут. Я обнимаю подушку, рассматриваю Сереброва в полумраке комнаты, слушаю удары своего сердца и думаю, что надо бы пойти к себе. Вряд ли у кого-то из нас еще остались силы на продолжение ночи, так какой смысл здесь валяться?

И, когда я уже почти решаюсь подняться, чтобы найти свое платье, Сергей делает совершенно неожиданную вещь: притягивает меня к себе и обнимает.

— Поспи.

— А если Эля…

— Я тебя разбужу, когда буду вставать на работу, пойдешь к себе.

Спорить сил нет. А желания — тем более.

— Если я завтра приеду с работы к восьми, ты сможешь порисовать в том, что я пришлю?

— Смогу.

— Тебе это не нравится?

— Я не знаю. Мне кажется, я смотрюсь глупо. И не умею… ну, соблазнительно все это носить.

— О, ты совершенно не права. Ты смотришься потрясающе. И соблазняешь даже если просто стоишь и ничего не делаешь.

— С такой задачей я справлюсь, пожалуй.

Засыпая в его руках, уже почти проваливаясь в темноту, задаю вопрос, который волнует меня уже давно:

— Ты уверен, что мое присутствие на твоей вечеринке будет уместным?

— Это единственное, ради чего стоит туда идти.