Глава восемнадцатая

Дом встречает тишиной. Другой. Изменившейся.

Когда он сюда переехал, тишина была тоскливой, серой, бесцветной и безвкусной. А сейчас она темная, тревожная. Тьма тянется из каждого угла, грозит забрать с собой навсегда. Особенно клубится возле ее картины, кажется, что весь нарисованный город превратился в темную тень, медленно завоевывающую дом.

Серебров медленно поднимается наверх, в комнату Кисточки. Он ненавидит себя за чувство, которое возникает на пороге. На миг кажется, будто сейчас он увидит ее в постели, свою Женьку. Сможет прикоснуться, лечь рядом, закрыть глаза и прислушаться к мерному дыханию.

А утром она его будет провожать.

Не будет — на ее постели спит другая женщина, а из комнаты ребенка виднеется мягкий свет ночника.

Марина, так, кажется, зовут Женину подругу, садится в постели и удивленно трет глаза.

— Что такое? Женя, это ты?

— Это Сергей. Спустись вниз. Ребенка не буди.

— Что…

— Надо поговорить, оденься и спустись вниз.

Хочется нажраться, но с утра навалится такое количество дел, что похмелье будет лишним. Поэтому Серебров делает кофе. Себе крепкий, гуща аж на зубах скрипит, а для Марины — с виски, ей пригодится. Она заходит заспанная, удивленная и встревоженная.

— А где Женя? — будто чувствует. — Что-то случилось?

— Да, Женя в больнице. Она выпала из окна, с третьего этажа. Сейчас в реанимации, в коме.

— Что… как… как?!

— Понятия не имею. Будут искать причины. Мы ужинали, я ушел на двадцать минут, не больше. Разбилось окно и Женя упала. Врач сказал, ей повезло, что была пьяна и расслаблена, иначе не выжила бы. У нее перелом ноги, руки, закрытая черепно-мозговая, еще там что-то на полтора листа.

— Она выживет?

— Не знают. Пока рано говорить об этом. Травмы головы непредсказуемы.

— Не понимаю… Женька никогда не пила до такого состояния, чтобы упасть!

Он качает головой.

— Когда я уходил, она не была пьяна. И выпила всего ничего, пару бокалов на фуршете. Да, была навеселе, но не в ноль. И за двадцать минут, что меня не было, вряд ли успела бы напиться. А еще…

Он медлит, но не поделиться догадкой не может.

— Даже пьяный в дрова человек не может случайно разбить окно, а в Жене килограмм пятьдесят, не больше.

— То есть… кто-то…

Марина всхлипывает и утыкается в чашку. Она совсем не похожа на резкую и язвительную, как ее описала Женя. Сейчас она — испуганная девушка.

— Что теперь будет?

— Я заказал взять кровь на токсикологию. И будут работать мои знакомые из следственного. Искать, кто приближался к ресторану, кто выходил и заходил. Перед тем, как она упала, малолетки подожгли мне машину.

Марина вскидывает голову.

— Хотели выманить, чтобы вы ее оставили? Но кому такое придет в голову?

— Конкурентам. Старым врагам. Обиженным сотрудникам. Бывшим любовницам. Мало ли.

— Господи… Женька, ну как так… только бы выжила! Элечке-то как сказать. Ой… а Эля с кем тогда… я заберу ее тогда, у меня чтобы…

— Нет, — неожиданно для себя самого отрезает Серебров.

— Но кто за ней будет здесь следить? Сергей Васильевич, я знаю, что у нас и с вами, и с вашим братом, знакомство не вышло. Женьке вы очень нравились… черт, нравитесь, она же не умерла! Но Элечка-то вам к чему? Будет мешаться. Я заберу, я возьму отпуск, в садик ее пристрою.

— Нет. Она остается здесь. Ты можешь приезжать. Или жить здесь, пока Евгению не выпишут, но девочка остается здесь.

— Кто за ней будет смотреть? Ваш придурошный братик? Вы? Зачем вам ребенок любовницы, Сергей, опомнитесь!

— У тебя ее заберут, дура! — рычит он. — Как только узнают, что Евгения в коме и неизвестно, выживет ли, твою Элечку заберут в детский дом, а тебя и близко не подпустят!

— А от вас не заберут?

— Нет. Не дергайся. Никто не собирается продавать ребенка в рабство или разбирать на органы. У нее есть комната, есть игрушки, есть друзья по соседству. Хватит с нее того, что придется объяснять Женино отсутствие. А с меня хватит того, что сейчас будет расследование и я хочу держать его под контролем. А не воевать с тобой и опекой. Все поняла? Марина, я сейчас очень серьезен. Если сбежишь с ребенком, если увезешь ее без моего разрешения, последствия будут очень и очень неприятные.

— Да поняла, я поняла! Прекратите меня запугивать. Я не враг Эле. Если вы знаете, как ее уберечь от опеки, пока Женька не очнется — буду только рада. Но я не могу к вам переехать, у меня есть работа и с сентября начинаются занятия. Кто будет за ней следить? Уж не ваш брат, это точно.

В любое другое время Серебров подумал бы, что эту Марину заклинило на его брате. А сейчас наваливается такая усталость, что хочется закрыть глаза и отключиться.

Он сидел возле нее, пока не приехала скорая. Мысленно бесился: полный, сука, ресторан медиков, и никто не поможет! Хоть и знал, хоть и главврач сразу сказал не трогать ее, все равно бесился. Потом была скорая, носилки, вой мигалок, затухающий, растворяющийся в ночной тьме. Он хотел поехать с ней, хотел ее видеть, знать, что она жива. Но еще больше хотел рвать и метать, снести этот блядский банкет-холл, сравнять его с землей!

Спустя час даже не помнил, на кого орал, просто до хрипоты орал, сорвав в итоге голос. Велел проверить каждого, кто входил и выходил, каждого, кто засветился на камерах. Анализы всего, что она ела, пила, осмотр стекла.

Потом его оттаскивали от следака, который первым приперся осматривать мест происшествия и ляпнул, что Женя пыталась покончить с собой. Пришлось выложить крупную сумму и подключить знакомых, чтобы дело отдали кому-нибудь поадекватнее. И одновременно искать, искать, искать детективов, готовых носом землю рыть, но воссоздать каждую минуту из тех двадцати, что Женя была одна.

Потом поехал в больницу. Ждал, скулил про себя, впервые в жизни пытался молиться. Хреново получилось, не стоило и начинать.

— Пока ничего не могу сказать, состояние тяжелое. Сделаем все возможное, прооперируем, но последствия прогнозировать не возьмусь и обнадеживать тоже. Давайте подождем, — сказал ему врач.

Ждать он не хотел и не умел. И не ждал никогда. Деньги решали все проблемы. Сунул — и у тебя разрешение на строительство, нужная лицензия или перекупленный у конкурентов спец.

Кому сейчас сунуть деньги? Врачи свои, оборудование передовое, наблюдение круглосуточное, лекарства из любой точки мира. Но заплатить, чтобы Кисточка снова оказалась рядом, живая и здоровая, некому.

— А если…

Серебров моргает, возвращаясь в реальность. Бледная Марина кусает губы, страшась задать вопрос.

— А если Женя не выживет, что будет с Элей? Вы поможете мне ее удочерить? У нее нет никого!

"Не выживет"… У нее нет вариантов, надо выжить, по-другому не получится. Столько пережить, чтобы закончить вот здесь?

— Успокойся. Решай проблемы по мере их поступления. Евгения без сознания, сколько еще пробудет так — неясно. Сейчас надо просто сделать так, чтобы по возвращении она не увидела, как ребенок живет в собачьей будке и отбирает у котов рыбьи хвосты. Остальное моя забота. Иди спать.

— Спать, — бурчит Марина. — Уснешь здесь.

Она идет к выходу медленно, сонно. У дверей оборачивается и удивительно тихим голосом просит:

— Не бросайте ее. Вы же можете вылечить.

— У меня больница, а не волшебная палочка.

Запас его человеколюбия иссякает. Утешать рыдающую подружку Кисточки он точно не собирается, и без нее тошно.

Время немногим больше трех, в восемь надо быть на работе и дрючить всех, кто хотя бы дышал в сторону банкет-холла. Наверное, проще не спать, сразу ехать в офис, но прилечь ненадолго все же хочется. Сергею кажется, он полежит пару минут, но едва он закрывает глаза, как тут же проваливается в нездоровый, усталый сон.

В котором есть Женя.

Вокруг темно и почему-то дождь, как тогда, в парке. Он стоит под зонтом, крепко держит лакированную деревянную ручку. Под зонтом тепло и сухо, даже уютно.

Она стоит совсем рядом, но дождь разделяет их, создает непреодолимую пропасть. Мокрая до нитки Кисточка, его девочка, замерзшая. Там, где она стоит, немного светлее, но ему кажется, с каждой минутой ее поглощает темнота.

— Что ты там стоишь?

Он протягивает руку.

— Иди сюда. Там дождь.

Молчит, смотрит, наклонив голову. Губы, полные губы, которые он так обожал, дрожат от холода.

— Женя…

Ну же, возьми руку! В прошлый раз она протянула ему рисунок, безумно дерзкий, наивный, запавший в душу, он смотрит на него каждый вечер в мастерской. Почему не двигается сейчас?

Он тянет руку, чтобы привычно притянуть Кисточку к себе, заключить в объятия, затащить в тепло, хочет она того или нет, но рука теряется в темноте, хватает воздух, а Женя словно становится дальше.

— Женя! Да иди же сюда!

— Зачем? — откуда-то издалека доносится ее голос.

— Что зачем? Здесь тепло. Дождя нет. Ты промокнешь, простынешь, хочешь, как ребенок, в больницу…

Он осекается и взгляд цепляется за платье. Проклятое черное платье, которое Сергей заставил ее надеть, которое для нее выбрал. Сейчас оно висит бесформенной тканью, намокшее от воды, откуда она только, мать ее, льется.

— Я хочу, чтобы ты была здесь.

— Зачем?

— Я тебе многого не сказал. Не рассказал, как красиво ты рисуешь. Не показал мир. Не свозил на море твою девочку. И в театр мы собирались, надо же хоть раз в сознательном возрасте в театр сходить. Иди сюда.

— Мне холодно.

— Я тебя согрею.

Женя медленно поднимает руку, будто не верит, будто сомневается, что он говорит правду. На то, чтобы стоять неподвижно, не дернуться и не втащить ее силой, уходят остатки контроля. Гулкие удары сердца гонят по венам холодное бессилие.

Он так и не узнает, коснулась ли она его руки. Потому что просыпается.

— Бл…

Ругательство не успевает вырваться: Серебров встречается взглядом с Элиной. Девочка стоит у его постели, держит в руках кролика, что он купил когда-то в парке, и смотрит.

— Ну что ты дядю пугаешь? — ворчит он. — Чего не спишь?

— А где мама?

Он смотрит на часы. Шесть часов. Марина наверняка еще спит, не успела поговорить с девчонкой, а та сама проснулась и маму ищет. Да что ж все так сложно-то?

— Мама заболела, она пока что побудет в больнице.

— У нее воспаление легких? Как у меня?

— Нет, она больно ударилась. Скоро вернется, но пока побудет в больнице, с врачами.

Девочка серьезно кивает и протягивает ему кролика.

— Передайте ей, пожалуйста.

— Сама передашь. Врач разрешит, мы ее навестим. Пойдем, я отведу тебя в комнату, поспи еще.

— Я хочу пить.

— Хорошо, идем на кухню и попьем.

— И есть.

Что ж, уснуть он точно больше не сможет, придется собственной шкуре выяснить, что такое ребенок и как с ним общаться. Хоть и обещал Кисточке, что не подойдет к ее Эле ближе, чем на километр, обещание придется нарушить. Ему еще повезло: Элина спокойная и умненькая. Не громит дом, не устраивает истерик. И все равно мороз по коже от мысли, что долго скрывать состояние Жени не получится. И что ему делать тогда?

На кухне ребенок сидит на стуле, терпеливо ждет еды, а он чешет затылок и пытается сообразить, чем ее кормить. Даже забавно: он так грезил о ребенке, а ведь понятия не имеет, как его воспитывать. Чем кормить? Куда водить? Во что одевать?

Так. Срочно сдать мелкую кому-нибудь и погрузиться в работу, в расследование. Найти тварь, которая рискнула навредить Жене, а дальше надеяться, что она придет в себя.

— Ладно, что ты хочешь съесть?

— Кашу!

— Че, правда?

— Нет. Но мама говорит, утром нужно есть кашу, чтобы не болел живот.

— Придется рискнуть, потому что я в душе не… кхм… то есть, не умею варить кашу. Хочешь подушечки с молоком?

Активно и даже радостно кивает, а Сергей выдыхает и быстро заливает молоком сладкие подушечки с какой-то там начинкой. На обратной стороне коробки большой рисунок с лабиринтом и — Боже, храни маркетологов! — девочка, занятая едой, внимательно его рассматривает, ведя крохотным пальчиком по глянцевой поверхности.

Ему кусок в горло не лезет, на месте не сидится. Надо ехать в офис, пытаться работать и искать, до победного рыть, пока имя виновника не будет известно. Когда Элина заканчивает с едой и допивает чай, он подхватывает ее на руки.

— А теперь снова спать, пока Марина спит. Мама велела, чтобы ты слушалась тетю Марину и меня. Вела себя хорошо. Установка понятна?

— А когда мама вернется?

— Доктор еще не сказал. Как только узнаю, я тебе скажу.

Кивает серьезно так, что-то переваривая в крошечной головке. Не выпуская кролика из рук послушно залезает под одеяло и почти мгновенно отрубается. В нерешительности Серебров замирает перед ночником. Включать? Или не включать? Хоть убей, не вспомнит, оставляла ли Кисточка свет. Кажется, нет. Ладно, черт с ней, испугается — разбудит Марину.

В такое время на дорогах почти никого. Дорога до офиса занимает всего ничего. Весть о том, что случилось, разнеслась по всему городу: у здания дежурят журналисты.

— Никаких комментариев, — бросает он наглому парню с фотиком и скрывается в офисе, куда нет хода посторонним.

Коридоры пусты, свет не горит, все тихо и спокойно. Обманчивое спокойствие, лживое. Через час с небольшим здание превратится в огромный муравейник.

В приемной кто-то есть, Серебров слышит шорох и звук уведомлений на смартфоне. Он с удивлением смотрит на Наталью, непривычно бледную.

— Что ты здесь делаешь?

Она вздрагивает и оборачивается. Мужчина напряженно всматривается, но не находит признаков испуга или лжи.

— Я просто подумала, вам сегодня пригодится секретарь. Вряд ли будет время на… всякую работу, а нового вы не нашли.

— Пожалуй. Если еще помнишь обязанности, то на сегодня отмени все встречи. Вызвони ко мне Свиридова, пусть зайдет прямо с утра, не раздеваясь.

— Кофе принести?

— Давай.

Пока он включает компьютер и просматривает почту, Наталья делает кофе. Поставив чашку, не уходит, мнется, будто хочет что-то спросить. Он даже знает, что именно.

— Как она?

— В коме. Стабильно тяжелая.

— А что говорят врачи?

— Сделают все, что могут.

— Что с ней случилось? Она оступилась? Или…

Он смотрит на нее внимательно, чувствуя: Наталье есть, что сказать. А ведь она тоже там была, могла кого-то увидеть, с кем-то столкнуться, уходя с вечеринки.

— Никто не знает. Она была в порядке, когда я уходил. Если ты что-то видела, говори сейчас.

— Я не видела. Я ушла почти сразу после разговора, но… я не знаю, как сказать и я боюсь оговорить человека.

— Наташ, если на мои мероприятия вхож человек, способный выбросить из окна молодую девчонку… да неважно, кого, я хочу об этом знать.

— Мне ваша жена угрожала.

Он давится кофе и чудом не роняет чашку.

— Что? Вероника?

— Она нас видела в пятницу вечером, когда мы ехали в отель. Потом раздобыла мой номер и угрожала, а в числе всего там была фраза "выйди с окна, сука".

— Почему ты, мать твою, промолчала?!

— Я не приняла всерьез. Женщины бывают неадекватными, лет пять назад мне в сети писала бывшая мужа, тоже ебанашка та еще. Я решила вас не впутывать. А вчера я Женю предупредила, мне показалось, ей стоит быть готовой. И вот…

— Ясно. Что ж, спасибо, я тебя услышал. До обеда если справишься, можешь идти домой. Всех оповести, что меня сегодня нет.

— Ч-что вы будете делать?

— Не волнуйся. Я всегда ищу доказательства прежде, чем что-то делать. Твое имя не всплывет нигде. Но если боишься, я дам тебе охрану.

— Нет, все в порядке.

Она невесело усмехается.

— Сначала я жалела, что у меня не получилось вас влюбить. А сейчас не уверена.

— Я бы на твоем месте закатил вечеринку по этому поводу.

Хорошая девка. По крайней мере честная, и отступать, в отличие от Вероники, умеет. Не хочется показывать внутренних демонов перед Натальей, но едва за ней закрывается дверь, Сергей откидывается в кресле, чтобы обдумать услышанное.

Итак, Вероника угрожала Наталье. А еще Вероника работала официанткой в сети ресторанов, где он и заказывал обслуживание банкета: разумеется, из лояльности к приятелю. Он, конечно, не дурак, бывшей смену не отдал, но проблем появиться на вечеринке у нее не было. Только один вопрос: Вероника немногим крупнее Кисточки, если это она, то как?!

Вот этим и займется.

* * *

Гулкое эхо его шагов проносится по пустому залу. Ресторан еще закрыт, но с кухни уже доносятся аппетитные запахи. Впрочем, сейчас ему не до еды. Он хорошо знает это состояние контролируемой ярости. Сергей ею управляет, она дает дополнительные силы, как физические, так и моральные. В какой-то мере ему даже нравится эта ярость. Глупо пытаться казаться лучше, чем он есть и утверждать, что она делает из него другого человека.

Нет. Он именно такой, Сергей Серебров. Каким его впервые увидела Кисточка и каким сейчас увидит Вероника.

Заходит на кухню.

— Эй, сюда нельзя…

— Заткнись, — бросает он повару. — Выйдите, покурите. Давайте-давайте, начальство в курсе. А не то сам выведу.

Словно в доказательство слов Рома и Артем на пару секунд показываются в кухне. Девчонки-официантки быстро проскальзывают мимо, повар, чуть помедлив, тоже решает не лезть на рожон.

А Вероника остается. Стоит у стены, смотрит на него, и непонятно, чего в глазах больше — страха или упрямой решимости.

— Что тебе нужно, Сережа?

Он морщится от звуков собственного имени.

— Правда, Ника, правда. Расскажешь сама — останешься жива и относительно здорова.

— Не понимаю, о чем ты. Что-то слу…

Он не собирается с ней церемониться и вести светские беседы. Ему нужна правда, желательно в кратчайшие сроки, ангелом здесь рисоваться не перед кем. Вероника взвизгивает, а он сжимает ее кудри в кулак и тянет, выгибая изящную шею до болезненного предела. Он никогда так не касался ее, ни разу в жизни не позволил себе ничего, сильнее шлепка по заднице.

— Сережа-а-а! Больно!

Она всхлипывает и пытается разжать его пальцы, но сражаться можно с тем, кто утратил контроль над эмоциями. Не с металлической яростью.

— Знаешь, что я сейчас с тобой сделаю, Ника?

Она в ужасе скулит, когда Сергей подтаскивает ее к здоровой емкости с кипящим маслом для фритюра.

— Не веришь? Давай ручку сюда, давай, ту самую, на котором, тварь, кольцо мое носила!

— Сережа-а-а-а! Я ничего не сделала!

— Охотно верю. Значит, считай, что это за ребенка.

На секунду ему кажется: ошибся. И Вероника действительно ничего не знает о случившемся с Кисточкой, так искренне она напугана. Но едва ее пальцы ощущают жар масла, она на одном дыхании, срывая голос, кричит:

— Я ничего не сделала, я его только пустила!

— Что? — вежливо переспрашивает Серебров.

— Я тебе скажу, скажу! Отпусти!

Едва его пальцы разжимаются, женщина отскакивает к стене.

— Слушаю тебя очень внимательно.

— Я не знала, что он так поступит… я не хотела, Сережка, ты же знаешь, что я на такое не способна!

— Не беси меня, сука, — цедит сквозь зубы. — Конкретнее!

— Он меня встретил после работы, парень молодой такой. Сказал, ты ему жизнь сломал, девушку его изнасиловал, сказал, что хочет тебе отомстить… показать фотки… я не знаю, какие-то доказательства, я не знаю, компромат, на корпоративе. Надо только пропуск ему достать, и все, он загрузит и уничтожит твою репутацию, я не поверила, отказалась…

Она срывается в рыдания, всхлипывает.

— А потом ты с ней пришел, с этой своей… и с ребенком… я напилась, Сережа, я не хотела!

— Ты ему достала пропуск?

Кивает.

— Один парень с работы… я ему нравлюсь. У него у вас была смена, он согласился поменяться. Я соврала, что его подменит мой родственник, которому очень нужны деньги… а я пошла с тем парнем на свидание. И все, я клянусь, я думала он просто покажет какое-то видео! Я… Я ненавижу тебя, Серебров, ты это знаешь, но я не хотела, чтобы кто-то пострадал! Ну что мне сделать? Самой с окна спрыгнуть?

Он ее любил. Сначала до потери сознания любил, потом дикая страсть притупилась, остались какие-то другие чувства. Теплые, спокойные. Она была его женой, была рядом, неизменно роскошная. Серебров идиот, но он и впрямь хотел от нее детей. И ее хотел.

Теперь не понимает, как. Смотрит на нее, рыдающую в углу. Постаревшая, не от возраста, а от собственного яда, женщина. До мозга костей лживая, подлая.

Только на нее ему уже плевать, а от себя мерзко. Он сам привел Кисточку в лапы смерти, сам показал мишень. Можно уничтожить Веронику, можно добить мразь Савельева, а вот от себя никуда не деться. С собой придется как-то жить.

— Можешь морально готовиться жить на теплотрассе, Ника. Я больше и пальцем не шевельну, чтобы тебе помочь, а толчки мыть ты не умеешь.

— Сереж… я… я Косте помогу, он меня послушает… давай я помогу…

— Иди, — он усмехается, — помогай.

Она не сопротивляется, когда он ведет ее в зал, где за одним из столиков сидит мрачный Костя.

— Давай, чего встала? Помогай.

Молчит. По виду Кости все понятно. Сергей, может, и мудак, тащить сюда брата, но с него станется поверить этой сучке. Был ведь он в нее влюблен, когда трахал.

— Общайтесь.

Он оборачивается к бывшей жене, надеясь, что смотрит на нее в последний раз.

— Если я еще раз о тебе услышу, Ника, то пеняй на себя. Третьего шанса не дам. Забудь о моем существовании.

Начинается дождь. Сергей вздрагивает, вспомнив тревожный сон, где Женя так и осталась под дождем. Странно… раньше он такого значения снам не придавал.

— Савельева в больнице уже нет. Найдите, во что бы то ни стало.

— Сергей Васильевич, а когда найдем, что делать-то? — спрашивает Рома.

Он усмехается. Если бы Савельев видел сейчас эту усмешку, сдох бы на месте, без предварительных ласк.

— Ты новости, Рома, смотришь? Политические?

— Ну?

— Что такое симметричный ответ, знаешь?

Совсем скоро угрожать Кисточке станет некому. Ей остается только очнуться, вернуться к нему и… и что?

Он сам не знает.