Глава девятнадцатая

Женя не просыпается ни через неделю, ни через две. Он все ходит, смотрит через толстое стекло, ждет, что ресницы дрогнут, что она очнется и вернется, и ее Элина перестанет спрашивать, где мама. Но она будто бы спит. А ему даже во сне не удается ее увидеть.

Спрашивает у врача, каждый день спрашивает, но получает неизменный ответ:

— Терпение, Сергей Васильевич, девушка молодая и сильная. Нужно время.

— Что с ней будет, когда она очнется? Она будет ходить? Узнавать кого-то?

— Я не могу предполагать. Однозначно будет нужна реабилитация. Скажите, я смогу ее вести? Назначать процедуры, руководить восстановлением?

— Разумеется. Любое лечение, любые суммы.

— Тогда у девушки хорошие шансы. Но вы должны понимать, что у нас не кино. Евгения не очнется резко, не сядет в постели и не побежит разыскивать родню. Будьте готовы к тому, что после выхода из комы она какое-то время будет в совершенной прострации, заново станет учиться ходить, писать.

Сердце екает от этих слов: и рисовать заново. Что будет с Кисточкой, если придется с нуля осваивать рисование?

Он готов ко всему, только надежды неумолимо тают. И не у него одного. В доме все ходят пришибленные: Рита, Марина, даже Костя, вопреки обыкновению, не лезет на рожон. А однажды, когда Сергей заходит к нему, чтобы снова заговорить о протезе, обнаруживает брата сидящим за столом, перед рисунком Кисточки.

— Что это с ним? — спрашивает Сергей.

Весь рисунок, словно мозаика, собран из обрывков.

— Она порвала его, когда я ее поцеловал. Обиделась.

— Порвала? Кисточка?

— Ты ее называешь Кисточкой?

Он с полминуты о чем-то думает.

— Ей подходит. Как думаешь, очнется?

— Не знаю. Говорят, четыре недели — срок. Если за месяц никаких изменений, то шансов почти нет. Я не знаю, читаю о разных случаях, но это все больше похоже на бразильские сериалы. Так что не знаю. Мне позвонят, если проснется.

— Что он с ней сделал?

— Сначала связался с Вероникой и получил пропуск, потом устроил пожар и загремел в больничку, где стащил нужное лекарство. Знал, что мы уединимся, ждал. Заплатил малолеткам, чтобы подожгли машину, дождался, пока я уйду. Она позвала официанта заказать десерт, вколол препарат для внутривенного наркоза, разбил стекло и вытолкнул.

— Нашли?

— Нашли.

— И что с ним?

Серебров пожимает плечами.

— Ничего. Покончил с собой.

— Серьезно? Как?

— Прыгнул с моста. Подробностей не знаю, так, знакомые передали.

— Странно, что я не там же.

Сергей смотрит на брата удивленно. На самом деле поводов для удивления более чем достаточно: это их первый длинный разговор с момента аварии.

— Ты никого не пытался убить.

— Ну только ребенка. Твоего.

— Вероника сама все сделала, ты-то причем. Она хотела ударить побольнее, она ударила. Потом еще и еще. Может, я виноват был, не знаю. Плевать на нее. Женю жалко, она вообще под руку не вовремя попалась. Обойти бы ей Савельева стороной… сидела бы сейчас со своей Элей, рисовала, бед не знала.

Они молчат, смотрят на рисунок, где на разорванном небе еще летают драконы.

— Ты из-за этого от протеза отказываешься? — вдруг вырывается вопрос.

Костя пожимает плечами.

— Трахать жену брата, въебаться бухим в хламину на скорости, а потом ждать золотой костыль — даже для меня слишком.

— Дурак ты, Костя. Я хочу, чтобы ты ходил.

— Нахрен?

— Ты мой брат потому что. И деньги у нас общие, отцовские. И даже если ты мне под дверь насрешь, я все равно буду настаивать, чтобы ты ходил, занимался чем-то, жил, в конце концов.

— Идея интересная.

— Я так понимаю, ты не про ходьбу?

— Серег, я…

Их прерывают шаги: в дверном проеме стоит Элина.

— Ты чего, от Марины сбежала? — спрашивает Сергей. — Тебе же нельзя гулять по дому одной, свалишься с лестницы, будет шишка.

— Где мама? Когда вернется мама?

Невыносимый вопрос. Он постоянно крутится в голове, и ответа на него нет.

— Я хочу к маме!

Ребенок, две недели живущий в ожидании Жени, получающий неизменный ответ, начинает реветь. И даже у него, не самого доброго и хорошего, в общем-то, человека, сердце не на месте. Она захлебывается слезами, обнимает любимого плюшевого кролика, а он не может ничего сделать. Не может купить ей новую игрушку, не может отвлечь веселой игрой. Он понятия не имеет, что делать с ребенком, который скучает по маме.

— Эля, — сажает на колени, — мама болеет, серьезно. Мама лежит в больнице. Как только она поправится, мы съездим и ее навестим.

Девочка молчит, но, кажется, пригрелась и успокоилась. Она растет не по дням, а по часам, почти все ее платья уже малы, он и не заметил. А еще близится середина осени и, возможно, ранняя зима. Надо озаботиться одеждой, вряд ли у Марины есть деньги одевать чужого ребенка.

Он так погружается в размышления о планах, бытовых заботах, что забывает и о Косте, и о девочке на руках. Ее новый вопрос похож на удар под дых:

— Если Женя умрет, с кем я буду жить?

Она задает его так спокойно и грустно, так привычно, что, пожалуй, ничего страшнее Серебров не слышал. До сих пор он думал, что лишь слова Вроники о сделанном аборте навечно останутся в памяти, а вот теперь к ним добавляется и отчаяние ребенка, который привык, что мама уходит. Сначала родная, а теперь и Женька, смелая девчонка, взявшая в девятнадцать лет непосильную ношу.

Он должен сказать "Женя не умрет, Женя очень сильно любит тебя и обязательно поправится". Так бы сказал хороший человек, так сказал бы хороший отец. Но Сергей Серебров не хороший человек, а отцом вообще вряд ли станет. И Элина смотрит так серьезно, что никакие дежурные позитивные прогнозы даже в голову не приходят.

— Со мной. Будешь жить со мной.

— Серый, ты… — Костя умолкает на полуслове, брата он знает лучше, чем себя.

Назад пути нет, теперь сдать девчонку Марине значит так и остаться мразью, которой он был.

— Хочешь, съездим к Жене, посмотрим на нее в окошко?

— Хочу, — кивает Элина.

— Предупреди Марину, — просит Костю. — Мы ненадолго.

* * *

Пока едет, поглядывает на заднее сиденье, где в детском кресле болтает ножками Эля, и пытается самого себя понять. Зачем он ей пообещал это? Зачем сам себя загнал в ловушку? Он не имеет права воспитывать чужого ребенка, не умеет и не хочет. Как теперь научиться с ней жить, с этой девочкой?

Постоянно приходится повторять себе: Женя не мертва, она жива и вернется! Не наступит тот момент, когда ему придется взять опеку над Элиной. Просто не наступит.

Но червячок сомнения гложет душу, разъедает изнутри. Он будто не верит в Кисточку, сомневается в ее силах. От этого тошно.

Их не пустят в палату, часы посещения давно закончены. Но можно посмотреть через небольшое окошко — медсестра, приставленная к Жене, охотно откроет жалюзи. Сергей поднимает девочку на руки и показывает Кисточку. Эля крохотными ладошками прижимается к стеклу, жадно смотрит, не отрываясь и не шевелясь. Соскучилась, бедняга.

— Туда? — спрашивает у него.

— Нельзя. Навещать можно днем, завтра приедем. Сегодня можно только смотреть в окошко, уже вечер.

Что она чувствует, видя Женю в таком состоянии? А что чувствует он сам? Кроме бессилия, абсолютной неспособности повлиять на происходящее.

С его рук девочка так и не слазит. Притихшая, грустная, такая очаровательная тихоня. Совсем непохожая на Женю внешне, но очень напоминающая ее поведением.

— Ну и что будем делать? — спрашивает он, усаживаясь в машину. — Поедем домой? Хочешь есть? Или погулять?

— Погулять, — кивает Эля.

Вот только она одета в легкую летнюю куртку, а на улице уже почти осень.

— Похоже, погуляем мы по торговому центру.

Серебров чувствует себя дураком, забивая в гугл вопрос "где купить одежду для ребенка". К счастью, в современных торговых центрах есть все. Он невольно вспоминает, как гулял по торговому с Кисточкой. Как скупил половину магазина и наслаждался ее шоком, как обнимал ее в лифте. Теперь вместо Кисточки ее ребенок и это, надо сказать, куда сложнее.

Неизбалованная девчонка, ничего не просит, молча рассматривает яркие витрины и с легкой завистью косится на центр зала, где расположились всякие аттракционы.

— Ладно, — вздыхает Серебров, — давай гулять здесь. Здесь хотя бы тепло. Идем, на чем ты хочешь поиграть?

Он запускает ее в какой-то адский лабиринт из батутов и бассейнов с шариками. Детей в будний вечер не так много, но все равно немного нервно: если Элина потеряется, его сначала убьет эта Марина, поселившаяся в доме, потом укоризненно застыдит Рита, а потом очнется Женька и ка-а-ак даст… К счастью, за детьми здесь присматривает миловидная девушка-аниматор. Это хорошо, потому что через час он в этой куче-мале не найдет ребенка, которого сдал.

Надо сходить к соседям и попросить брать девочку играть. Если она будет постоянно сидеть в доме, свихнется.

Но сначала одежда. Пока Элина бесится, он быстро ищет нужные отделы. Потом слоняется по первому этажу, держа в поле зрения аттракционы. Потом покупает стакан сока и раздумывает, не нажраться ли по приезду домой.

Папаша, мать его.

Наконец Эля выбегает, запыхавшаяся и довольная. Пока пьет сок, он ведет ее к одному из отделов.

— Сейчас найдем тебе куртку, ладно? Холодно.

— У меня есть култка!

Она то выговаривает эту злосчастную "р", то снова не может. Интересно, как понять, что ребенка надо вести к логопеду? И вообще к врачу… а прививки? Осмотры? Анализы? Она вообще состоит на учете у педиатра? А если у нее есть аллергия?

Хочется заорать "А-а-а-а!" и куда-нибудь сбежать. В бар. Или в клуб. В привычную среду, где нет никаких батутов, ярких лошадок, сока в ярком стаканчике и до ужаса странных маленьких манекенов в почти взрослых платьях.

— Знаешь, — говорит он, — завтра поедем к Жене и заодно сходим к врачу.

— Зачем?

Затем, что Женино состояние может длиться очень и очень долго. Если у Элины есть аллергия или какая-нибудь хроническая болезнь, или подошел срок прививок, он должен знать. Раз уж пообещал оставить ее у себя. В MTG должна быть ее карточка.

— Девушка, — обращается он к консультанту, — у меня к вам просьба. Мне надо одеть ребенка "под ключ". Осеннюю там всякую одежду, я не знаю, что нужно. Куртку, джинсы, футболки всякие, спортивное… в общем, с нуля. Десять процентов от общей суммы ваши. Только недолго, лады?

Следующие полчаса Элина с удовольствием меряет всякую одежду, воркует с продавцом и, кажется, немного отходит от посещения больницы. Ей подбирают теплые осенние вещи, кучу платьев, туфли, ботинки, куртку и плащик. Серебров сидит на диване, погруженный в невеселые мысли.

Из раздумий его выводит голос:

— Лейтенант Морозов, документы ваши можно?

— Простите? — Он удивленно поднимает голову.

Двое, в форме, с фуражками. Сергей даже оглядывается в недоумении, но нет: вокруг все еще торговый центр. Мимо ходит народ, нет-нет да удивленно поглядывая на двух полицейских.

— Пожалуйста, — протягивает паспорт. — А что случилось?

— Ребенок ваш?

— Мой.

— Документы на ребенка есть?

— Нет, разумеется, мы ведь в магазин поехали, а не через границу. А что случилось?

— Поступил сигнал.

— И?

— В отделение проедемте, до выяснения.

— Мужики, вы мне хотите ребенка перепугать, до выяснения чего? Можете толком объяснить?

— Объясня-я-яю, — устало тянет лейтенант, — поступил сигнал, ребенок утверждает, что вы ей не родственник. В отделении разберемся. Попросите кого-нибудь привезти документы на девочку.

Серебров смеется. То ли выругаться, то ли выдохнуть. Ну да, довольно подозрительно, когда взрослый мужик приводит маленькую девочку и просит ее одеть. Продавец, поди, спросила у Элины, папа ли это, та и выдала на голубом глазу.

— Мужики, блядь, вы че, совсем уже?! Дочка это моей девушки. Знакомлюсь, взял по магазинам, подарки покупаю. Спросите сами у нее, ну куда в отделение ребенка, на ночь глядя?

Те переглядываются, но все же качают головой.

— Ла-а-адно. Сейчас. Эля, подойди, пожалуйста.

Ребенок деловито чешет к ним.

— Эля, я ведь не твой папа, да?

— Нет.

— А кто я?

— Дядя Сережа.

— Ну да, а кто такой дядя Сережа?

Молчит и моргает. Похоже, скоро он по ее милости окажется в СИЗО.

— Ладно, Эля, где мама?

— Болеет, — вздыхает девочка.

— А мы с тобой где были?

— В больнице у мамы!

Один из полицейских наклоняется к ней:

— Девочка, тебя дядя увел?

Не понимает. Смотрит на него, нахмурившись. Да Серебров и сам уже как на дебилов смотрит, даже с учетом того, что ему совсем не хочется в обезъянник, спрашивать у ребенка про маньяка в присутствии маньяка — ну прямо классика тупых детективов.

— Ты дядю знаешь?

— Да! Это дядя Сережа!

Ему кажется, еще чуть-чуть, и Эля спросит у мента "Ты че, дурак? Сказали же: дядя Сережа".

— А дядю Сережу мама знает?

И тут на лицо Элины светлеет:

— Да! У них роман!

Лейтенант краснеет, а Сереброву смешно. Приходится звонить знакомому и, чувствуя себя полным идиотом, объяснять ситуацию. Консультант, похоже, и сама не рада, что все это затеяла. Она уже понимает, что громкого задержания опасного маньяка не выйдет и стоит, ни жива, ни мертва, у стены, сливаясь с бежевой плиткой.

К счастью, связи способны если не на все, то на многое. Попрощавшись, полиция уходит, оставляя заинтересованную Элю, перепуганных продавцов и Сереброва с головной болью.

— Я… вы извините, — лепечет администратор, — мы…

— Ладно, — бурчит он. — Будем считать, проявили бдительность. Проявляйте дальше, только мне мозги не еб… кхм… вы поняли. Давайте заканчивайте, ребенок умаялся.

Приходится вызвать Артема, чтобы тот сгрузил все покупки в машину и довез их до дома. А пока охранник бегает из магазина на парковку, Серебров все же заказывает в ближайшем ресторане стакан виски. Элине хорошо, она радуется и покупкам, и мороженому. Вежливая девочка, всем говорит спасибо, умиляя мордашкой, не мешает, почти не болтает. Ну прямо золото. Кстати о золоте…

— Чего сережки не носишь? — спрашивает он.

— У мамы нету денег, — бесхитростно отвечает Элина.

— Хочешь?

Подумав, кивает.

По дороге домой едут в салон, один из тех, которые обожала Вероника. Мысль о ней разливается внутри мерзкой горечью.

Зато Эля через час становится обладательницей двух гвоздиков из хирургической стали в ушах.

— Промывайте два раза в день вот этими салфеточками, и все будет хорошо, через месяц можно подбирать золото, — говорит врач.

Элина слегка надутая: ревела, он даже испугался, что перегнул палку.

— Больно, что ли?

— Больно, — вздыхает.

— Больнее, чем уколы делать?

— Нет. Уколы больнее.

— Красиво?

— Ага.

— Чего тогда ревешь?

Запутал, отвлек — и о водопаде в холле салона напоминают только красные глаза и шмыгающий нос.

Черт, как же дети выматывают. Он с ней один вечер и уже чувствует, что совсем не готов становиться не то что отцом — даже отчимом, даже опекуном, даже… да никем не готов! Только о готовности его никто не спрашивает. Придется набивать шишки самому, как-то учиться. Может, и к лучшему, что с Вероникой все так вышло. Вряд ли он бы стал образцовым папашей.

Марина встречает их в гостиной.

— Где вы были?

— Ездили к Евгении.

— А…

— Она так захотела. Потом в магазин, у нее совсем нет теплых вещей, ночью уже минус.

Даже в полумраке видно, как девушка краснеет.

— Я… аванс еще не перечислили, из всех вещей она выросла…

— Забей. Артем принесет в комнату вещи, разложи. Уложи ее спать. Завтра сходи к соседям, там есть Анна, они с Женей дружили. Спроси, будет ли она брать Элину играть к себе, как обычно.

— Вы всегда раздаете приказы? — удивленно поднимает брови.

— Да, — отрезает Серебров. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи! — лопочет уже прикорнувшая на диване Эля.

Все изменилось, только непонятно, в лучшую ли сторону. Раньше он приходил домой и чувствовал себя так, словно ни единой живой души рядом нет. Сейчас в доме влюбленная Рита, которая то и дело сбегает на свидания со своим одноклассником, залетная Марина, живущая на два мира, Костя, оказывается, терзаемый виной, ребенок Элина, ждущая маму. Дурдом какой-то.

Зато этот дурдом выматывает, и Сергей отрубается практически мгновенно. Ловит себя на мысли, что до ужаса хочется увидеть во сне Кисточку, но ему вообще редко снятся сны, так что и в этот раз подсознание немилосердно. Только под утро его сон нарушает какое-то движение в комнате.

Приоткрыв один глаз, Серебров видит заспанную Элину.

— Ты что тут делаешь?

— Дядя Костя ругает тетю Марину, а в зале холодно.

— Иди сюда, ложись под одеяло и спи. Сейчас я дяде Косте вторую ногу оторву, — бурчит он себе под нос.

Пять утра! Пять! Какого хрена эти два идиота в пять утра поцапались и когда уже прекратят?

Их крики слышно даже с первого этажа, причем не только ему: на кухне уже гремит Рита. Поразмыслив, Сергей приходит к выводу, что спать уже не будет, так что стоит сперва провести разведку.

— Что с ними опять случилось? — спрашивает он у экономки.

Хмурится, потому что Рита роется в ящике с аптечкой.

— Марина Витальевна заболела ветрянкой, подхватила в школе от детей. А Константин Васильевич подхватил ветрянку от нее.

— Э-э-э… Костя не болел ветрянкой?

Черт, он даже не помнит, а еще считал себя хорошим братом до поры до времени.

— Видимо, нет.

— А как Марина умудрилась продержаться, работая в школе?

Рита только со вздохом пожимает плечами и продолжает искать лекарства.

— У Марины Витальевны ночью поднялась температура и полезла сыпь, а с утра и Константин Васильевич спустился с той же проблемой. Вот, ищу жаропонижающие. Как думаете, стоит вызвать врача?

— Я вызову. Ветрянка у взрослых — та еще тварь. А ругаются-то они чего? Не поделили зеленку?

— Константин Васильевич обвиняет Марину Витальевну в том, что она его заразила. А вообще они просто встретились в дурном настроении, с температурой и зудом.

— Понятно. Зеленка есть?

— Да, вот нашла.

— Давай сюда. Пойду разнимать.

Они стоят напротив друг друга в комнате Кисточки, довольно забавные. Волдырей еще не так много, в полумраке почти не видно. Зато голоса громкие.

— Значит так! Замолчали оба! Вы меня достали, господа, ораться на весь дом в пять утра — даже для меня слишком. Ребенка разбудили, из комнаты выперли…

— Эля! — ахает Марина и… несется в смежную комнату, где, естественно, никого не находит. Возвращается мрачная, с виноватым видом.

— Вот-вот. Поэтому я объявляю беспрецедентную акцию. Вот вам зеленка, на двоих, Рита сейчас найдет какой-нибудь парацетамол — и развлекайтесь. Две комнаты ваши, остальные закрою. Пока не научитесь вести себя по-человечески, будете тут сидеть, тем более, что в обязанности Риты не входят услуги сиделки, врача вам вызывать я передумал, так что раскрашивайте друг друга сами. Все ясно?

Костя молча и удивленно открывает рот.

— А если нам понадобится медицинская помощь?

— А вот визиточка, вызовите нашу скорую. Время прибытия минут десять, не больше. Все. Развлекайтесь, надоели. Рите помогать я запрещу, Элина едет со мной на работу, а выходить на улицу или шататься по дому, я надеюсь, вам мозгов не хватит.

— Я поеду домой, — тут же отзывается Марина.

— Щаз-з-з-з, — хмыкает Сергей. — Ты ходячее биооружие. У большинства людей, не переболевших ветрянкой, моя дорогая, нет знакомого с личной скорой.

— Но меня может отвезти ваш водитель…

— А он тоже ветрянкой не болел.

— Что, все?

— Да!

Сами виноваты, в последние недели он и так без настроения, а уж если вывести с утра… Как кошка с собакой, два взрослых человека. Ладно этот дурак, сычем сидел, но кто вообще выдал этой Марине диплом педагога?

Зато теперь научатся сосуществовать в одном пространстве. Или окончательно друг друга поубивают, Кисточкина подружка съедет в свою халупу, и Эля окончательно останется на нем.

— Этим не помогать, лекарства выдать и игнорировать, по дому бродить запрещать. Если будет хуже, звонить мне, если будет совсем фигово — в скорую. Ребенка я забираю, — отдает он указания для Риты.

Потом завтракает, принимает душ и собирается на работу. К счастью, будить и одевать Элину не приходится, это делает Рита. Ему и без того хватает новых впечатлений.

Можно нанять няню, можно найти для девочки какой-нибудь садик. Даже, наверное, нужно, дети должны общаться с ровесниками. Но хочется сначала хотя бы обрести определенность. Хочется, черт возьми, уже внятный прогноз на будущее.

— Так… мы не взяли с собой никаких игрушек. Ладно.

Он сажает Элину в переговорной, включает на проекторе мультики и, вроде, она остается довольна. Для нее это почти кинотеатр, а переговорку видно с его кресла, так что все в плюсе.

— Рома, — звонит охраннику, — дело есть.

— Сергей Васильевич, я с Димой поменялся сегодня, вы извините, я совсем слег.

— И ты? Что, тоже ветрянка?

— Как вы угадали?

— Да откуда вы беретесь такие, не переболевшие? И где только подхватываете.

— Так вы же сами… ну, меня за Натальей закрепили, чтобы ее Вероника не трогала, если что. А у нее сын болел, ну я и подхватил…

Серебров начинает смеяться. Просто не может сдержаться.

— Ладно, лечись. Дима так Дима.

Надо отправить Косте смску о том, что колобки закончили вести следствие и выяснили источник эпидемии. Как, интересно, Рома попал в непосредственную близость к ребенку Натальи?

Несмотря на ее отказ, Серебров все равно приставил охрану, просто на всякий случай. Вероника превратилась в поехавшую бабу, но вряд ли поглупела. И могла догадаться, кто натолкнул его на светлую мысль об ее вине. Поэтому следят и за бывшей, и за Натальей, и за клиникой, где лежит Кисточка. Чтобы ни одна муха не пролетела без его ведома. Рома перебдел, что ли? Или шустрая Наташа поняла, что шеф из ее рук уплыл и решила, что охранник — тоже ничего? Было бы даже интересно.

Как неудобно без секретарши. Весь день Диме приходится бегать то в магазин за раскрасками и фломастерами, то за соком и печеньем, то за обедом, на который Сергей не успевает вырваться. Работы наваливается столько, что нет времени вздохнуть. К счастью, Элина ведет себя тихо, не мешает и только с любопытством исследует все, до чего может дотянуться. Шустрая девчонка, активная.

Вырваться к Кисточке не получается. Когда Серебров это понимает, немного пугается будничности мысли. Не получилось… съездит завтра. Только перед малышкой немного стыдно: обещал же.

Она смотрит в переговорной телевизор, на столе листы с какими-то каляками.

— Устала? — спрашивает Сергей. — Домой поедем?

Пожимает плечами.

— Обиделась, что к маме не поехали?

— Нет.

Взгляд девочки прикован к экрану, и Серебров тоже всматривается в картинку.

— Двукратная чемпионка мира, серебряный призер Олимпийских Игр, Евгения Медведева! — говорит комментатор.

Экран показывает миловидную хрупкую девочку на катке, она с наслаждением и грацией скользит по льду, улыбаясь не то зрителям на трибуне, не то камерам. Платье сверкает всеми оттенками.

— Нравится?

Эля кивает, не отрываясь ни на миг.

— Хочешь тоже кататься?

Снова кивает, уже менее уверенно, поворачивается к нему и в глазках определенно можно прочесть сомнения. Боится, что не получится? Или просто боится попросить?

— Сейчас разберемся.

Где-то у него в контактах есть Крестовский… точно есть, его жена у них рожала.

— Сергей? Это Серебров, из MTG.

— Узнал, чем могу?

— Слушай, мне бы ребенка на коньки поставить, у тебя есть кто-нибудь?

— Сколько ребенку?

— Пять.

— Фига ты быстрый.

— Да не мой. Подружкин.

— Ну смотри, тренеров много, привози часам к восьми. Она вообще не стоит? Если первый раз, рекомендую взять детского тренера. Шорт-треку не обучит, зато с детьми классно ладит. Ко мне девочка как раз новая пришла, без работы сидит.

— Договорились. А коньки у тебя есть?

— На первый раз найдем, но лучше купить, конечно. Прокатные говно. Могу скинуть ссыль на неплохой магазин.

— Давай. К восьми подъедем.

Опускается на корточки перед Элиной и треплет за хвостик. Не слишком-то похоже на ласковый жест заботливого опекуна, но уж как умеет.

— Поедешь сегодня на коньках кататься?

— Да! — уже радостнее.

— Все? Реабилитирован за косяк?

— Реа… как?

— Потом расскажу. Идем, поужинаем где-нибудь и поедем искать тебе коньки. Только Эля… маме не рассказывай, ладно? Волноваться будет.

Причем неизвестно из-за чего: опасного спорта или вовлечения Сереброва в жизнь ее ребенка.

Но надо быть с собой честным: возня с Элиной успокаивает и бодрит одновременно. Он не прокручивает по сотне раз одни и те же мысли, не погружается в хандру, не пропадает часами в мастерской, занимаясь никому не нужной хренью. Не пьет, в конце концов, хотя после развода, бывало, проводил вечера в компании стакана. Общение с Элей выматывает, но зато отвлекает от всего, что навалилось.

Они ужинают в ресторанчике неподалеку, потом едут в магазин, чтобы выбрать коньки. Наверное, это неправильно, вот так скупать половину магазинов, чтобы развлечь ребенка. Кисточка наверняка привела бы кучу доводов о том, что сначала нужно попробовать новое занятие, понять, нравится ли, а уж потом покупать экипировку. Но он — не Женя. По-другому пока что не умеет.

В "Эдеа-элит", как всегда вечером, многолюдно.

Он испытывает странное чувство, завязывая шнурки на крошечных белоснежных коньках. Какую-то щемящую грусть, а может, тоску по не случившемуся ребенку. Пожалуй, думая о родительстве, он мечтал именно о таких моментах.

Когда Крестовский знакомит их с тренером, и Сергей поднимается на трибуну, с которой можно следить за тренировкой, ему даже хочется записаться на другое время. Кажется, что среди народа на катке Элина непременно напугается или упадет. Но, как оказывается, дети куда проще воспринимают подобные виды спорта. Юная девушка-тренер и вправду ладит с детьми, Элина быстро схватывает и внимательно слушает, а народ вокруг культурно объезжает неумело стоящего на коньках ребенка. Почти безопасно. Возможно, Кисточка его даже не убьет.

Сергей вдруг поддается порыву и достает смартфон, чтобы записать тренировку. Почему-то кажется, Жене будет интересно взглянуть, когда она очнется. На первую Элину тренировку, на ее новые наряды, на то, как она сидит за огромным столом в переговорной и разыгрывает концерт перед мягкими игрушками, заботливо рассаженными на стульях. Кисточка будет рада, если он сохранит такие моменты.

Ребенок счастливо машет в камеру, неуклюже переступая и пошатываясь. Щеки красные, волосы выбились из-под шапки, а в куртке ей явно неудобно. Но все равно перед ним будто другая Эля, совсем непохожая на грустную и стеснительную девочку.

— Понравилось тебе? — после тренировки спрашивает Сергей, одновременно распутывая собственные узлы на коньках.

— Да! — сияет Эля и… бросается к нему на шею.

От искреннего и наивного детского объятия он замирает, понятия не имея, как реагировать.

На счастье подходит тренер:

— Ну что? Как настроение? Все понравилось?

Спрашивает, конечно, у Сереброва, явно знакомая с возможными реакциями родителей.

— Все хорошо, вы молодец.

— Девочка способная. Не боится, общительная, послушная. Очень приятно было с тобой кататься, Элина.

— Спасибо! — радуется та.

— Если хотите, я поставлю вас в план на индивидуальные занятия. А через пару месяцев можно будет подключить и групповые.

— Да, поставьте. Вечером, чтобы успевать после работы.

— Разумеется. Только ей немного жарко в куртке и шапке, если есть возможность, приобретите тренировочный костюм. И не одевайте ребенка, как на уличное катание. На льду довольно тепло, замерзнуть я ей не дам.

— Я вас услышал. Давайте остановимся на двух занятиях среди недели и одном в выходной. А потом посмотрим.

Неизвестно, кто больше рад: Эля или тренер.

Девочка так измотана, что засыпает прямо в машине. Приходится нести ее в дом самому и молиться, чтобы Рита еще не ушла спать, и смогла ее раздеть и уложить. Он готов заниматься ребенком, сам взвалил на себя эту ношу, но все еще кажется, что укладывать ее спать, переодевать и купать не имеет морального права. Или просто побаивается, кто его знает.

К счастью, экономка занимается цветами в гостиной, подстригает розы. Пока она укладывает девочку, Сергей делает себе кофе. Проходя мимо не завершенной стены, он каждый раз старается на нее не смотреть, ибо от одного брошенного мимоходом взгляда хочется расколотить пару ваз.

— Как там наши голубки… хотя нет, какие они голубки, черти зеленые? — спрашивает Риту, когда та возвращается.

— Спят. У обоих температура еле сбивается, все зеленые и пятнистые. У Марины Витальевны теперь на спине неприличная надпись. Она кричала на Константина Васильевича. Я принесла ей словарь нецензурной лексики, помните, вам дарили?

— Чтобы почерпнула новых слов?

— Она же учительница. Я решила уравнять шансы.

Похоже, Рите было весело.

— Как она? Скучает? — спрашивает она.

— Конечно, скучает.

— А вы?

— А что я? — Он пожимает плечами.

— Тоже скучаете.

— У меня нет возможности разводить сопли. Она может и не очнуться, Рит.

— И что делать?

— Понятия не имею. У нее нет никого. Родители погибли, вместе с родителями Элины, пару лет назад, что ли. Так что некому принять решение. Но и держать ее в таком состоянии жестоко, ребенок не должен годами это переживать.

— Сергей Васильевич, ну что же вы так, еще всего ничего прошло.

— Невозможно не думать о будущем.

— Надо думать о хорошем.

— О хорошем, Рита, — он невесело усмехается, — думать поздно.

— Зря вы так. Евгения Михайловна хорошая девочка, она очень тепло к вам относится.

Он едва не смеется, лишь чудом сдержавшись. Тепло относится… знала бы Рита, сколько всего он натворил. Знала бы, каким образом Кисточка попала в этот дом. Утверждала бы и дальше, что у нее к нему есть чувства?

— О плохом подумать всегда успеете. О хорошем думать приятнее. Спокойной ночи, Сергей Васильевич.

— Девочка с нами останется, — бросает он ей вслед.

— Я так и поняла. Положила ее в свободной комнате, рядом с вашей, но, если хотите, перенесите к себе.

Она уходит, оставляет его в темной гостиной, наедине с тишиной и рисунком на белой стене.

Кисточка талантлива, удивительно талантлива. В этом рисунке ее душа, в мелочах. В каждый его заказ она привносила что-то свое. Бунтовала, провоцировала. Не могла иначе, и он проваливался в бездну одержимости. Сам запоминал ее мелочи. Кисточку за ухом, то, как она закусывала губу, как осторожно, мягкими движениями, рисовала кошек на крыше дома или самолет в небе, высоко над городом.

Кисточка разная. Рисует фантастические замки и драконов для души, огромную городскую панораму на заказ, выносящие душу эротичные скетчи. Он так и не понял ее, адски завидовал Косте, которому она нарисовала что-то свое, но не знал, как попросить того же.

Тоскливо без нее. Очень. Рука не поднимется доделать рисунок, пригласить кого-то, чтобы закончил панораму. Так и останется напоминанием о Женьке, о том, как он смотрел на нее, как целовал у этой самой стены. Как она с огромными от ужаса глазами смотрела, стоя в гостиной в первый раз, уставшая после бессонных ночей в больнице.

Серебров себя ненавидит. Но ему кажется, что Женя уже не вернется.

Он так вымотался, что засыпает, свалившись прямо в одежде, поверх покрывала. Просто отключается, едва успев завести на утро будильник, чтобы успеть в утренние часы посещения в больнице. Привести Элину к Кисточке, повидаться самому. Прикоснуться на пару секунд, позвать.

Сердце с силой бьется в грудную клетку, когда он понимает, что снова снится Женя, что снова вокруг тьма и дождь, а он с этим своим зонтом тянет к ней руку. Только сейчас Кисточка еще дальше и медленно отдаляется.

— Женя!

Маленькая, вымокшая, замерзшая. Принадлежащая ему, что бы ни говорила, что бы ни думала, она в его крови, без нее Сергей просто не представляет жизни. Как это, жить без Женьки? Ходить по дому, мимо ее рисунка? Смотреть, как растет Эля? Работать в мастерской, где висят ее картины, где она, такая нереальная, нарисованная только для него? И знать, что ее больше нет, что он никогда не услышит этот голос?

Какой тогда во всем смысл?

Плевать на все. Он не станет ждать, когда она все же даст ему руку, он не способен на это и никогда не был. Всегда брал, что хотел, не обращая внимания на помехи, возьмет и сейчас.

Зонт летит в сторону, мужчина делает стремительный рывок вперед, хватает ее руку, притягивает девушку к себе, сжимает в объятиях. Она почти невесомая, вся мокрая, безжизненная и равнодушная, но ему плевать. Он запускает пальцы в каштановые волосы, лихорадочно целует губы, пытаясь отогреть, хоть чуточку, хоть немного.

— Женя… Женя! Кисточка… я так по тебе скучаю. Хватит уже, вернись ко мне, Женя…

Душа рвется, выворачивается наизнанку, вместо крови по венам жидкий огонь. Дождь бьет внахлест, ледяной, с комьями града, а вокруг то ли ветер завывает, то ли еще что, заглушая голос.

— Ты нужна мне, Женька. Нужна. Ну прости ты меня! Прости. Я тебя совсем измучил. Жень… веришь, если бы я знал, я бы к тебе не подошел, не тронул бы… девочка моя. Не уходи. Элька тебя ждет, я не могу с ней сам, я не умею… не хочешь оставаться, я тебя отпущу, только вернись. Я без тебя не могу, дышать не могу, Жень…

Нет. Не то, не то! Она словно не слышит, близкая и очень далекая девочка.

— Я люблю тебя. Жень, люблю.

Он просыпается от того, что Эля, снова пришедшая в комнату, во сне пихает его локтем.