Глава двадцатая

В парке солнечно и тепло. Люблю такую погоду: жара не душит, не парит, солнышко приятно припекает, а волосы развевает легкий прохладный ветерок. В такую погоду работать — одно удовольствие. И клиентов много, а дети в хорошем настроении. Их легко рисовать.

Но сегодня я иду домой пораньше, предвкушая свободный романтический вечер.

По дороге покупаю мороженое, свое любимое: ананасовый рожок. С наслаждением кусаю аппетитную верхушку, политую джемом и даже закрываю глаза: так вкусно! И так хорошо… никаких тревог и забот.

Вот только ходьба с закрытыми глазами всегда приводит к печальным последствиям. Я сначала врезаюсь в какого-то мужчину, а потом ойкаю и поднимаю голову. Дыхание от ужаса перехватывает: на идеально выглаженной светло-синей рубашке расплывается пятно от моего мороженого.

— Боже мой! Простите меня! Я… я такая идиотка! Давайте я вам за химчистку заплачу!

Лезу в сумку, чтобы достать деньги, но мужчина меня останавливает. Только тогда я на него смотрю: среднего возраста, коротко подстриженные темные волосы, такие же темные глаза, в которых светится любопытство. От него до ужаса вкусно пахнет, как-то даже знакомо.

И голос. Бархатистый, хрипловатый, завораживающий.

— Вкусная хоть мороженка? — усмехается он.

— Ананасная…

— Ну ради ананасной можно и пострадать. Да убери деньги. Давай пройдемся.

Краснею с ног до головы, ненавижу это жуткое, почти подростковое, смущение.

— А у меня парень есть… — бормочу себе под нос, даже отчасти надеясь, что он не услышит.

Слышит и смеется:

— А я женат, и что? До конца аллеи пошли. Скучно. Кисточка…

— Что? — Я вздрагиваю, сама не зная, почему. Просто вдруг что-то внутри болезненно-щемяще отзывается.

— Говорю, кисточка у тебя за ухом. Художница что ли?

Я всегда забываю ее там. Иногда сухую, иногда прямо в краске — и некоторые пряди приобретают разноцветные оттенки. Вот и сейчас убираю кисть в футляр и украдкой кошусь на отражение в экране телефона: не вывозилась ли в краске?

— Чего рисуешь?

— Так, — пожимаю плечами, — что закажут. Детей, девушек, в основном. Шаржи и портреты.

Тут меня вдруг осеняет идея:

— А хотите я для вас нарисую? Ну… в качестве компенсации за рубашку. Я хорошо рисую, правда! Портрет могу, особенно детские люблю… у вас есть дети?

— Есть. Но портреты ей не нужны. Нарисуй мне что-нибудь на свой вкус, ладно?

Мне хочется его немного поддразнить, и я с лукавой улыбкой интересуюсь:

— А если я нарисую вас?

— Тогда нарисуй в профиль. В профиль я красивше.

Я смеюсь и с души падает камень: не злится. Рубашка явно дорогая, да и весь облик случайного незнакомца кричит о достатке. Угораздило же беднягу попасть на пути у меня.

Мы останавливаемся в конце аллеи. Очевидно, пути расходятся: мужчине направо, к подземной парковке, а мне прямо, в метро и домой. Уже собираясь попрощаться, спохватываюсь:

— А как же я вам рисунок отдам?

— А я тебе визитку оставлю. Держи. Звякни, как доделаешь.

— Сергей Васильевич Серебров, — читаю я. — MTG, генеральный директор. Я вам испортила рубашку перед каким-то совещанием, да?

— В офисе есть запасная. Парня-то как зовут?

— Денис.

— Скажи ему: дурак ты, Денис. Девушку с работы надо встречать.

— Скажу, — улыбаюсь я. — До свидания.

— Зовут-то тебя как? — кричит мне вслед.

Я уже на ступеньках в метро.

— Кисточкой и зовут! — отвечаю.

А затем ныряю в прохладу подземки, неповторимую и уютную.

Две станции на метро, квартал пешком — и я дома, спешно поднимаюсь по лестнице. Дел невпроворот! Сначала искупаться, потом натереться маслами и кремами, потом мучительно выбирать наряд. Потом краситься, а потом и время подойдет, Дэн заедет в семь. Несмотря на то, что кажется, будто времени полно, его в обрез, это любая девушка подтвердит.

В коридоре вкусно пахнет курочкой. Мама поставила в духовку любимое папино блюдо: курицу на банке.

— Мама! — кричу, стаскивая кеды. — Я вернулась. Денис не звонил?

Обычно мама встречает меня с порога, забирает сумку с инструментами и сразу сажает обедать, а в этот раз не выходит. И квартира встречает тишиной…

— Есть кто дома?

Прохожу на кухню. Папа, как обычно, читает газету, мама моет посуду.

— Вы чего молчите? Я пораньше освободилась. Есть что перекусить?

Мама оборачивается и на ее лице удивление, смешанное со страхом.

— Женька! Ты чего тут делаешь?

— Я вечером… с Денисом… вот отпросилась.

— Совсем с ума сошла?! Немедленно вон!

— Мама…

На глаза наворачиваются слезы обиды.

— Вон, я сказала! Евгения, немедленно уходи, тебе здесь не место!

Сумка выскальзывает из моих рук, по полу разлетаются листы. Я с ужасом всматриваюсь в рисунки, которые просто не могут принадлежать моей руке. На них Сергей, его портреты, силуэты, глаза. На некоторых мы вместе, на некоторых он один, но, кажется, их тысячи и сотни.

— Женя! Слышишь меня? — зовет мама.

Я поднимаю на нее взгляд, но перед глазами все расплывается.

— Мама! — кричу. — Мамочка!

— Евгения… Евгения…

В глаза ударяет яркий, нестерпимый свет. Я жмурюсь и пытаюсь вдохнуть, но мешает какая-то трубка. Вокруг суетятся какие-то люди, а меня накрывает паникой. Горячие слезы непроизвольно проливаются, стекают по щекам.

— Евгения, все хорошо, вы в больнице. Слышите меня? Можете пошевелиться?

Во всем теле дикая слабость. Едва шевелятся пальцы на левой руке, а правую я совсем не чувствую. Я вообще почти ничего не чувствую и не понимаю, кроме дикого страха, охватившего разум.

— Меня зовут Иван, я ваш доктор. Пожалуйста, успокойтесь. Мы вам поможем. Я аккуратно вытащу трубку, только не дергайтесь, пожалуйста.

Кажется, меня все равно держат, чтобы я не шевелилась, но это совершенно напрасно. Сил совсем нет, я чудом не позволяю себе провалиться обратно в сон. Вокруг куча приборов, кто-то меряет мне давление, кто-то берет кровь из вены. Если бы я еще понимала, что случилось и как здесь оказалась…

Странное чувство. Ничего не болит, но пошевелиться не выходит, жуткая слабость, трубка в носу мешает толком дышать, перед глазами все расплывается и сердце бьется быстро-быстро. Мне кажется, я еще там, во сне, вижу лицо мамы и чувствую вкус ананасного мороженого.

— Вот и все, Евгения, — ласковый голос врача дарит немного уверенности, — вы умница. Сейчас нужно отдыхать, постарайтесь не шевелиться, не волноваться и поспать, пока мы вас обследуем.

Я пытаюсь сказать, что выспалась на годы вперед, но губы не слушаются и дыхания не хватает. Меня снова охватывает паника.

— Ничего, не все сразу. Придется потерпеть пару неприятных процедурок. Кстати… к вам тут на минутку.

Он чуть разворачивает кушетку, чтобы я видела входную дверь. Сознание спутанное, я словно в вязком киселе. Пытаюсь вспомнить имя и тут же понимаю, что врач сам его назвал — Евгения. Как же адски сложно… странное состояние. Я все помню и одновременно не помню, продираюсь через обрывочные мысли, хаотичные картинки.

В палату вдруг заходит девочка, и я ее узнаю.

Эля… Элька!

Она так выросла… или мне кажется? Сколько я была в отключке? Что случилось? Господи, только бы не годы! Мне кажется? Наверное, кажется, она ведь еще маленькая… я не помню эту одежду. Но я имя-то свое периодически забываю.

И все же это моя девочка, Элька. Смотрит на меня жалобно, сердце заходится в истерике. Хлюпает носом. Мне хочется ее успокоить, сказать, что все будет хорошо, что я обязательно к ней вернусь, только пусть еще немного потерпит. Но я не могу, слова путаются, а губы не слушаются. Какой-то части меня вообще кажется, что я никогда не очнусь окончательно, так и буду лежать в полусне, неспособная закричать или пошевелиться.

Каким-то чудом удается поднять дрожащую руку. На то, чтобы погладить Элю, конечно, сил не хватает. Но в момент, когда я уже готова сдаться, мое запястье обхватывает теплая ладонь.

По телу проходит волна странного… нет, сказать удовольствия было бы неправильно. Спокойствия, тепла. Я могу прикоснуться к Эле, чужие руки помогают провести по ее щеке кончиками пальцев. Удивительно живое прикосновение. Я не чувствую ничего, кроме нежной кожи моей девочки и немного грубых пальцев, переплетенных с моими.

Это отнимает все силы, но в то же время дает новые. Я закрываю глаза, чтобы немного поспать. Но на этот раз проснуться.

Второе пробуждение выходит легче первого. Из меня вытащили почти все трубки, по крайней мере те, что торчали изо рта и носа. Я могу сама дышать, могу сглотнуть слюну. Удивительные простые радости. Но по-прежнему не могу толком пошевелиться, только слабо поежиться и приподнять руку, из которой торчит катетер с трубкой капельницы.

— Евгения? — раздается голос из угла.

В палате темно. Очевидно, уже ночь, а за мной оставили присматривать медсестру.

— Я — Лена. Сейчас позову врача. У вас все хорошо?

Пожимаю плечами, но потом, подумав, киваю. Я жива, уже хорошо.

Врач заспанный, но чрезвычайно довольный. Сейчас я могу его рассмотреть. Уже немолод, явно из старой гвардии. Подтянутый, с блестящей в слабом свете ночной лампы лысиной и забавными, почти квадратными, очками.

— Ну что, проснулись? Как у нас дела?

Я чувствую себя ребенком, к которому заявился дядя-доктор. Мне дают совсем немного воды и минут десять я пытаюсь произнести хоть слово. Когда это, наконец, удается, голос свой не узнаю.

— Что случилось? Почему я здесь?

— Не помните? Это нормально. Несчастный случай. Вам близкие расскажут, вы упали с большой высоты.

Хмурюсь, пытаясь восстановить события перед падением во тьму, но добиваюсь лишь головной боли.

— Вспомните, — утешает меня врач. — Все пройдет постепенно.

— А ходить?

— Ну не все сразу, Евгения, вы почти месяц были без сознания, без движения. У вас сложные переломы, еще не срослась рука, вы крайне неудачно на нее упали. Да и с ноги мы гипс не сняли. Пока что будете восстанавливаться в постели. Завтра, если все будет хорошо, на рентген. Потом подумаем о реабилитации. Полежите сначала у нас, затем в реабилитационное отделение. Там вас будут ставить на ноги.

— Сколько времени это займет?

— У нас недельки две-три, потом месяцок там. Думаю, Новый Год встретите дома.

— Новый год?! — ахаю я и кашляю, резкое движение головой отдается адской болью в теле.

— Возможно, пораньше. Состояние у вас неплохое, хотя, конечно, травмы бесследно не проходят.

— Значит сейчас… конец сентября?

— Да, послезавтра первое октября. Золотая осень. Но вы не переживайте, уже неделю стоит отвратная погода, сырость, слякоть. Сегодня еще полежите на всякий случай в реанимации, а завтра переведем. Будете в окошко смотреть.

Я закрываю глаза, пытаюсь справиться с эмоциями и переварить услышанное.

— Вам нужно настраиваться на позитив. Вы выжили, вам повезло. Травмы серьезные, но совместимые с жизнью. Легкая заторможенность, пробелы в памяти и другие неврологические симптомы после комы — это нормально. Функция почек не нарушена, сердце сильное. Так что я настроен оптимистично, и вам того же советую. Тем более, что дома ждет ребенок. Пообещайте мне настраиваться на выздоровление.

Я слабо улыбаюсь и киваю. Слова врача немного успокаивают.

— Сейчас поставлю вам обезболивающее, но оно не самое сильное, так что может поболеть немного. Постарайтесь потерпеть и утром описать мне характер болей. Но если будет нестерпимо, зовите медсестру. Она круглосуточно с вами, только каждый час перерывы по десять минут. И вот еще…

Он достает из кармана мобильный телефон.

— Вообще это строго запрещено. Не включайте его без надобности. Но Сергей Васильевич очень просил. Раз уж у вас палата отдельная и вы просто под наблюдением… но не злоупотребляйте. Хорошо?

Я киваю, чувствуя, что снова устала.

Сначала это похоже на неглубокий сон. Я лежу, смотрю на тускло освещенный потолок. Пытаюсь ни о чем не думать, и в таком состоянии это единственное, что получается хорошо. Если вызывать в памяти приятные картины, то ждать становится легче. Я думаю об Эльке, о том, как она скучает и как после выписки мы обязательно пойдем в парк. Купим там целую гору мороженого и съедим возле пруда с утками. А мороженое непременно ананасное…

Потом приходит боль. Кажется, что болит каждая клеточка тела, хотя на самом деле ноет рука и раскалывается голова. Потом подключается боль в спине, и я уже не могу ни спать, ни думать о хорошем. Только тихонько сквозь зубы скулить.

— Позвать доктора? — спрашивает медсестра.

— Нет… погодите… можете выйти на полчасика?

— Если что, кнопка на бортике кушетки.

Когда Лена закрывает за собой дверь, я берусь за телефон.

Сначала думала, не буду звонить. Но сил совсем не осталось, и…

— Привет. — Он берет трубку сразу же.

Я долго молчу. Мне кажется, мы не виделись несколько лет, хотя на самом деле прошел всего месяц.

— Привет.

— Как ты?

— Больно.

— Врачу звякнуть?

— Нет. Я не хочу снова спать.

— Ночь же. Надо отдыхать.

— Я тебя разбудила?

— Нет.

— Извини. Поздно уже. А почему ты не спишь?

— У Элины поднялась температура.

— Она заболела?

— Переволновалась. Она по тебе скучает.

— И я скучаю. По ней и… ты мне снился.

— Ты мне тоже.

— И что я там делала?

— Вредничала. Хочешь чего-нибудь?

— Мороженого. Ананасного.

Серебров смеется. Я так давно не слышала этот смех, что кажется, готова слушать вечность. И смотреть… мне хочется смотреть и смотреть, запоминать на случай, если вдруг снова окажусь в темноте.

— Кисточка, хочешь, я приеду?

— Не надо. Отдыхай и за Элей присмотри.

— Лечись хорошо. Я тебя жду. Командировка в Рим все еще в планах. И вообще… у нас тут весело.

— Весело?

— Рита влюбилась. Собирается замуж и не знает, как мне сказать. Ходит кругами, нервничает. Твоя Марина с Костечкой заперты в твоей комнате, ветрянку пытаются забороть, оба пятнистые. У нее на спине неприличное слово написано, а у него на лбу приличное — "дебил". Опасно, надо заметить, в ее присутствии спать. Приходится держать один глаз открытым.

Я пытаюсь смеяться, но это слишком больно.

— Еще меня чуть не посадили, решили, что я ребенка украл. Не знаю, к счастью или сожалению, но твой ребенок меня спас, слив все тайные подробности нашей с тобой личной жизни.

— Я… ой…

— Да, я так же перед ментами оправдывался, что пришел всего лишь курточку купить.

— Ты купил Эле куртку…

— У-у-у, Кисточка, ты недооцениваешь мой шопоголизм.

— Мне тебе никогда не отплатить.

— Ну почему? — на том конце провода раздается хмык, и я живо представляю лицо Сергея в этот момент. — Один день активного лечения — минус одна тысяча, потраченная на твою Элю. Будешь усердно лечиться, считай, в расчете. А не будешь, заставлю лечиться дома.

— Все шутишь.

— Не шутил бы, в девяностые б не выжил. Завтра к тебе приеду. Что привезти? Еду сказали нельзя. Давай сойдемся на золоте-бриллиантах. Чем тебя развлечь? Фильмы у вас там в палате будут, что еще? Аудиокниг тебе на смарт закинуть? Читалку привезти с библиотекой?

— Бальзам для губ возьми у Эли.

— Женя-Женя. — Он вздыхает. — Кисточка, ну что тебе купить? Придумай что-нибудь, я по-другому не умею. Только покупаю всем все, чтобы делали вид, что я весь такой полезный.

Я не сдерживаю всхлип и уже жалею, что позвонила Сереброву.

— Мне страшно. Я… я не знаю, как здесь оказалась, я не знаю, что случилось, мне сказали, я упала, я лежу и мне так страшно! Сереж…

— Тихо, Кисточка. Я сейчас приеду. Десять минут, малышка, всего десять минут.

Эти десять минут кажутся мне вечностью. Я лежу, считая про себя, как когда-то давно считала, пока он касался. Только тогда все кончилось быстро, и Серебров ушел, оставив меня здоровой физически, но с вдребезги разбитой душой.

А сейчас я жду, когда он придет. Жду с надеждой, что ледяные стальные тиски, сжавшие сердце, хоть немного ослабнут.

От него пахнет кофе и прохладой. Должно быть, ночью на улице уже настоящая осень. И он гладит мои волосы, перебирает пряди, а я мечтаю, что это будет длиться вечно.

— Ну что ты испугалась? Я здесь.

— Прости.

Меня бьет мелкая дрожь, поднимается температура. Кажется, врач что-то такое говорил, но мысли все еще путаются. Надо бы позвать медсестру, но я не хочу добровольно отказываться от блаженства, которое испытываю. Мне даже почти не больно.

— Расскажи мне, что случилось, — прошу. — Почему я упала?

— Ты помнишь тот вечер?

— Смутно. Очень.

— Мы были в ресторане наверху, я отошел, и, пока меня не было, на тебя напали. Ты выпала из окна… защищаясь, я думаю.

Что-то в его голосе меня смущает. Кажется, будто Сергей… не врет, нет, но однозначно говорит не все. Я рассматриваю его сосредоточенное лицо, щетину, усталые глаза, и мне совсем не хочется выяснять правду. Если он хочет защитить меня, почему не позволить?

— Кто на меня напал?

— Савельев.

Я чувствую, как горло сжимает невидимая рука. Паника подкатывает к сердцу, но не успевает разлиться внутри горьким ядом. Сергей осторожно гладит меня по щеке, и так от этого движения хорошо, что совсем не хочется ни о чем думать.

— Его арестовали?

— Типа того.

— Зачем он сделал это? Я… разочаровалась в Денисе, но мне казалось, он не способен навредить мне.

— Зато он оказался способен навредить мне. Мстил так. Тебе не стоит о нем волноваться. Моя охрана дежурит круглосуточно, все под камерами. Сейчас дождемся с тобой врача, поболтаем, потом тебя увезут на всякие там процедуры, а я съезжу в магазин. Дите привезу после обеда, когда тебя переселят в нормальную палату. Если врач увидит меня здесь, то тоже сломает мне ногу и отправит на соседнюю койку с тобой. Не реанимация, а проходной двор.

Поражает, с какой скрупулезностью Серербов защищает то, что считает своим. Запертые двери личной палаты, круглосуточная медсестра, охраняемые двери больницы, камеры, да еще и охрана, проверяющая всех и каждого. И сам он, сидит здесь, примчался среди ночи.

Мне стыдно, что я не дала ему поспать перед работой, сорвала с места, но так хорошо лежать и чувствовать, что он рядом. Мне все еще больно, но я умудряюсь немного поспать, а просыпаюсь только когда приходит врач.

— Ну вот… Сергей Васильевич, — он укоризненно качает головой, — я даже не знаю, что сказать. Вы, конечно, владелец…

— Да ладно тебе, Семеныч, смотри зато, лежит, глазами хлопает, кажется, даже есть хочет…

Меня увозят на рентген, какие-то уколы, узи и прочие обследования. Настроение немного портится: я не могу даже сесть сама, тело просто не слушается. И хоть врач успокаивает, говоря, что это не паралич, а лишь последствия месячной комы, я все равно нервничаю и расстраиваюсь. Даже страшно представить, какая реабилитация ждет впереди. Невольно я вспоминаю Костю и, пожалуй, даже стыжусь того, как резка с ним была.

Зато потом мне разрешают съесть пару ложек бульона и выпить воды. Ничего вкуснее не пробовала!

— Люблю лечить молодых, — признается врач, — быстро восстанавливаются, радуются мелочам. Перевожу вас в обычную палату, Евгения, будем наблюдать.

Палата, в которое мне предстоит провести ближайшие недели, просторная и светлая, как из кино. На подлокотнике есть пульт управления, с помощью которого я могу вызвать медсестру, приподнять спинку кушетки. Напротив висит большой телевизор, а на тумбочке меня уже ждут планшет, телефон и ридер. Правда, взять их самостоятельно не получится, поэтому вплоть до прихода Сергея я думаю, как бы так переставить тумбочку, чтобы дотягиваться до нее и не дергать Лену.

Сергей приводит Эльку. Сейчас я могу с ней поговорить, могу обнять одной рукой и погладить по мягким темным кудряшкам. Она действительно подросла и похорошела. Когда ребенок круглосуточно перед глазами, не замечаешь изменения, которые с ним происходят. А теперь, спустя месяц, я вижу, как Элька стремительно поправляется после болезни и растет.

Я глажу племяшку по голове, и она забавно, как кошка, тянется за моей рукой. Тут пальцы натыкаются на что-то…

— Ты ушки проколола?! — ахаю я.

— Да!

Элька крутится, показывая крошечные блестящие гвоздики. Я с удивлением смотрю на Сергея. Что у него происходит? Мне кажется, я многое упустила, лежа без сознания. Но что именно?

— Больно было?

— Да! Я плакала, но дядя Сережа сказал, что уколы больнее.

— Очень красиво, — улыбаюсь я. — Можешь взять мои сережки поносить, пока я лечусь.

— Мы ей найдем детские, — говорит Серебров. — Я где-то видел отдел. Ладно, у меня час обеда, с обеда надо вернуться на работу. Пойду, перехвачу что-нибудь быстро в столовой, а вы пока общайтесь. И вот еще твой бальзам для губ.

Но то, что он мне дает — не бальзам, а огромная сумка со всем, что только может понадобиться и не понадобиться. Бальзамы, тоники, уходовые наборы для лица и тела, зубная щетка с пастой, какие-то маски и патчи, крема, миниатюры духов и еще куча всего. Есть даже тушь, блеск и пудра — для минимального макияжа. Это сумка с девичьими сокровищами, которую приятно не только использовать, но и разбирать, рассматривая красивые баночки с известными логотипами.

С помощью Эльки я расставляю все это богатство по комнате. Потом мы смотрим мультик, и племяшка с удовольствием ест булку, принесенную Серебровым из столовой.

Так начинается путь домой. Не самый простой, но зато наполненный непривычной заботой.

* * *

Жизнь входит в ритм и, кажется, налаживается. Пожалуй — сейчас Серебров может сказать точно — лучше так, чем нехотя уходить с работы, чтобы бродить по пустому дому. Элина больше не сидит у него в переговорке, с утра Марина, по дороге на работу, отводит ее к соседям, где до обеда девочка играет. Соседка Аня с удовольствием берет ее в первой половине дня, утверждая, что по сравнению с племянником Лешенькой тихая и деликатная Эля — практически мечта, а не ребенок.

В обед Сергей ее забирает, чтобы съездить к Жене. Немного странно каждый день обедать в больничной палате, но он ни на что не променяет возможность наблюдать, как Кисточка оживает. Как сначала пытается самостоятельно есть, потом садиться, а через неделю уже вовсю елозит и очень напоминает ребенка, который даже не умея ходить, умудряется каждую минуту быть в движении. Как исчезает страх из глубины глаз, сменяется спокойной решимостью выйти из больницы, восстановиться и снова заняться рисованием.

Надо будет Кисточку тоже в какую-нибудь секцию записать.

Но самое интересное, что после комы вкусы Жени меняются. Она по-прежнему с удовольствием ест итальянскую еду, но настоящая страсть у нее просыпается к азиатской кухне. Китайский ресторанчик как раз рядом с работой, так что они почти каждый день обедают втроем.

Потом Эля остается у Жени на вторую половину дня, а вечером он ее забирает. Иногда везет сразу домой, иногда они заезжают на площадку поиграть, а три раза в неделю сразу едут на каток. Сумка с коньками и тренировочным костюмом теперь живет у него в багажнике.

Женя про тренировки еще не знает, и Сергей не может объяснить, почему не рассказывает ей и просит Элю не говорить. Официальная версия уже не выдерживает критики. Кисточка практически не нервничает и не волнуется, видя здоровую и довольную жизнью Элину. На самом деле Сергей просто боится признаться ей, что занимается ребенком. Не хочет удивления, которое отразилось на ее лице, когда она увидела сережки. Не хочет вопросов, на которые не сможет дать ответа. Он помнит просьбу Жени, а еще помнит свое признание, и пусть то были игры подсознания, отмахнуться от собственных слов уже не получится.

Ему нравится возить Элину на тренировки. На катке отвратительно ловит сеть, и это сомнительный, но очень удобный предлог, чтобы не работать. Необязательно рассказывать замам или партнерам о том, что он воспитывает чужого ребенка, но можно отговориться тренировкой — и законный час, пока он ждет Элю, принадлежит только ему. Он сто лет художественных книг не читал, а сейчас скупает половину фантастики.

Поглядывая одним глазом на лед, читает и, выходя из клуба, чувствует, как голова легчает.

Осень тем временем все больше и больше начинает напоминать зиму. Все в этом году как-то не так. Лето дождливое, осень стремительная, зима, судя по всему, будет затяжная. Промозгло, в обед снег пытался выпасть, правда, потерпев поражение в неравной борьбе с плюсовой температурой.

Только Эля, одетая, как на северный полюс, жаждет активности.

— Можно я покачаюсь? — спрашивает, когда они выходят с катка.

— Давай десять минут, а то холодно.

На территории "Эдеа-элит" есть хорошая детская площадка, отказывать девочке в прогулке жестоко. Вокруг его дома — лес да дорожки. К весне придется что-то решать, поставить хотя бы качели и лесенки, а еще купить ей велик. На худой конец самокат. Да и Кисточка поправится, вернется домой, сможет записать ее еще куда-нибудь, чтобы энергия даром не проходила.

Если Женя вообще захочет остаться. Врач рекомендовал не травмировать ее рассказами о произошедшем, но рано или поздно она вспомнит, что случилось. И кто знает, не перепугается ли до смерти, решив, что рядом с ним слишком много опасностей.

В такую вероятность Серебров не верит, но то подсказывает холодный разум. А вот чувства разуму не подчиняются. Ни холодному, ни горячему.

Он уже научился следить за Элей краем глаза. И сидит на скамейке, просматривая почту, пока она там качается и бегает по площадке. Поэтому заметив ярко-красное пятно в поле зрения, поднимает голову.

Эля. Стоит, грустная, опустив голову, и прижимает что-то к груди. Приглядевшись, Серебров рассматривает черного котенка. Откуда он тут вообще взялся?

— Это что?

— Киса, — вздыхает девочка.

— И зачем ты схватила блохастую кису?

— Ей холодно. Она замерзла и сидела под горкой.

— Ну и что?

— Можно ее взять?

Вот только ему еще кота не хватает в доме.

— Нет, Элина, извини, но нельзя. За животным нужно ухаживать, я не люблю кошек. Положи его, нам пора.

Уже мысленно готовится к реву и придумывает аргументы, но Эля, к его удивлению, послушно кладет кота на скамейку и, шмыгая носом, ласково гладит между ушей.

А звереныш и правда дрожит и мяукает. Надо бы отнести его на ресепшен хотя бы. Как он в такой дали от города забрел на территорию клуба? Сто процентов какая-то сволочь выкинула, чтоб у них из домашних животных только глисты отныне водились.

— Пока киса, не замерзай.

Элька даже ревет тихонько, как будто боится капризничать. И он чувствует себя самым последним мудаком. Поднимает голову, смотрит в серое осеннее небо и…

— Ладно. Поехали в ветеринарку. Если он не блохастый, можешь поселить его у себя.

Он пожалеет об этом решении, чувствует, что пожалеет не раз. Но сейчас, когда Элька виснет у него на шее и радуется, он готов взять целое стадо котов.