Глава двадцать первая
Вскоре оказывается, что это не они взяли котика в дом. Это кот милостиво согласился пожить у Сереброва и теперь ждет благодарности и подношений.
Сначала, напуганный новыми людьми и приемом у ветеринара, котенок вел себя, как в рекламе кошачьего корма: ласково терся об руку, звонко мяукал и умилительно спал на подушечке, которую ему купили. Весь дом сбежался посмотреть и повздыхать, Кисточке показали сотню почти одинаковых фотографий (в отделение принести кота Семеныч категорически запретил, на весь коридор проорав что он лучше будет в сельском санатории мерить давление пенсионерам, чем останется в клинике, где всем плевать на правила).
В общем, Серебров хоть и не остался в восторге от нового жителя, вынужден был признать: польза от кота есть.
А потом зверюга обнаглела. Сначала ему строго-настрого запретили лезть в постель к Эле. Сергей лично контролировал, и его пушистый побаивался. Но едва контроль ослаб, пошел в атаку и Элина, как существо крайне внушаемое и сердобольное, из кровати не гоняла.
Потом она крайне неудачно упала на катке, и Сергею пришлось положить ее рядом, на случай, если вдруг она поймала сотрясение. Кот, естественно, пришел за хозяйкой. Тогда он не стал прогонять животное, рассудив, что Элина заслужила компенсацию. Но время прошло, сотрясение не подтвердилось, девочка вернулась к себе… а кот остался.
Точнее, попытался, потому что жертвовать половиной кровати Серебров готов изредка — ради Элины и с концами — ради Кисточки. А не пушистой задницы с непомерным самомнением.
Война длилась три дня и три ночи. Кот пищал, но лез в кровать, а если его запирали в коридоре, будил весь дом воплями и царапаньем. Серебров просыпался и за шкирку выкидывал тварюшку с постели. Вечером приходил с работы и обнаруживал тщательно свитое гнездо из подушки и покрывала на кровати.
В итоге кот перестал спать на кровати, Сергей победил. Но ботинки он теперь убирает в шкаф. На всякий случай.
За окном падает снег. Близится декабрь, ночи уже длинные, а дни морозные. На работе адский завал перед годовыми отчетами, а еще надо заняться зимней одеждой Элины. Но на этот раз он планирует отрядить Марину. Пусть берет его кредитку, ведет Элю по магазинам и советуется с Женей в реальном времени. Их это развлечет, а у него времени едва хватает на то, чтобы ездить к Кисточке и возить Элю на каток. От этих двух пунктов плана Сергей отказываться не готов.
Даже в выходной он сидит в кабинете, просматривая почту и разбирая накопившиеся документы. Так погружен в работу, что не замечает движение сбоку, а когда внимание переключается на кота, непроизвольно открывает рот: зверь самозабвенно лакает из его чашки с чаем.
— Ты че, пидор пушистый, совсем офигел?!
Кот смотрит с укоризной, будто понимая, что обозвали его как-то некультурно. Наклоняет голову, будто спрашивая "Ты чего разорался?".
— Ну? — мрачно хмыкает Серебров. — Чего стоишь? Пей теперь. Думаешь, я после тебя это пить буду?
В кабинет заглядывает Костя:
— Занят?
— Труп спрятать поможешь?
— Кошачий? Ща схожу за лопатой.
"Мяа-а-ау!", — протестует кот, будто понимает, и стремглав уносится в коридор.
— Поговорить хотел. — Костя будто нервничает, такой брат Сереброву непривычен.
— Поговорить хотел. — Костя будто нервничает, такой брат Сереброву непривычен.
— Садись.
— Как Женя?
— Нормально. Встает, ходит, правда, по палате, и по коридору с костылями. Обещают выписать через пару дней, с условием посещения всяких ЛФК и прочей мути.
— А голова? Память?
— Память о падении, может, и не вернется, она же была в отключке. К лучшему, наверное. В целом нормально все, так, ерундовые сбои. Рука только еще плохо работает, но эта красотка и левой умудряется акварели штамповать.
Затем Костя задает вопрос, которого Сергей совсем не ждет:
— Жениться будешь?
— Понятия не имею, не думал об этом.
— А зря. Женя на правах любовницы тут жить не будет, а как она одна после травмы? Работать долго не сможет, ребенок к тебе привязалась, да и оплачивать все эти тренировки и развлечения одинокой художнице ну никак, особенно в "Эдеа".
— Ты от меня чего хочешь, Кость? Я ее знаю с лета… ну ладно, видел год с лишним назад, но минут двадцать, не больше. Полгода с натяжкой — не срок для свадьбы.
— А сколько срок?
Он понимает, к чему клонит брат. С Вероникой они были вместе всю жизнь, и вот чем все кончилось. Он не думал о второй свадьбе, даже в перспективе, справедливо полагая, что хватит с него семейной жизни и вообще, хорошее дело браком не называют.
А теперь понятия не имеет, что делать. Кисточка молода, красива, талантлива. Возможно, влюблена, а может, просто испытывает благодарность за помощь. Секс не равен любви, а чувственность Жени не определяет ее чувства.
— Я, конечно, к вам лезть не буду. Но как гласит мудрость интернета: если долго смотреть на девушку, можно увидеть, как она выходит замуж.
— Как гласит мудрость этого дома: если долго бесить хозяина, можно лишиться любопытного носа.
Костя смеется. Так странно: его смех Сергей не слышал уже давно. Такой смех — не саркастичный, не злой.
— Но я вообще не об этом. Не хочешь, не женись. Я…
Он мнется, переплетает пальцы и явно с трудом смотрит в глаза. Сергей хмурится: такое поведение для Кости крайне нетипично. Он что, задушил Марину и закопал на заднем дворе?
— Ну? Говори давай.
— Я хочу протез.
Ну вот, все-таки убийство: гордости.
— Хочешь — будет. Займет недели три, максимум пять, если хочешь успеть до Нового Года, лети завтра.
— Ух ты. Так быстро.
— Кость, давно уже все готово и давно пора было. Протез, реабилитация — и вперед, на лыжи. Или вон, на коньки, Элина тебя поставит.
Поддаваясь порыву, Серебров достает из бара два стакана и бутылку с коньяком. Ему надо, Косте, пожалуй, тоже. Прошли времена, когда старший брат был обязан порицать выпивку. Они давно уже взрослые, да и братья, надо сказать, не то чтобы образцовые.
— А закусывать нечем, — хмыкает Костя.
— Зря кота выперли, надо было им занюхивать.
Жутко хочется выяснить причины такого решения Кости, но спрашивать Серебров опасается. Да плевать на причины, главное, что он хоть чего-то захотел. Сначала вышел из комнаты, теперь протез, потом, может, согласится закончить образование и попробует чем-нибудь заняться. Пусть ненавидит его, но живет.
У Сергея складывается ощущение, что Кисточка встряхнула весь дом. Он старается не признаваться себе, но в глубине души понимает, что пойдет на все, чтобы она осталась.
* * *
Я чувствую себя принцессой. Серьезно, если принцессы бы попадали в больницы, наверное, они лежали бы там так, как лежу я.
Конечно, с королевской жизнью не очень вяжутся болезненные процедуры типа массажа и ЛФК, но зато вне процедурных, когда я предоставлена самой себе, мне кажется, что жизнь лучше быть не может.
Я все еще не могу долго читать или смотреть телевизор — начинает болеть голова. Но это временное явление, я надеюсь, рано или поздно мне удастся засыпать без таблетки. На рисование, кстати, головная боль не распространяется, и я часами сижу с блокнотом. Здоровая рука рисует довольно сносно, а сломанная слушается еще плохо. Для нее у меня специальные мячики, хэндгамы и даже Элькин песок, мы с ним возимся вместе, когда она приезжает.
Я неплохо выгляжу: косметика творит чудеса. И косметолог, конечно, который вообще-то занимается инъекционной косметологией в клинике, но для меня делает и всякие пилинги с масками. Пожалуй, последствия случившегося меньше всего ударили по внешности. Худоба исчезла через пару недель хорошего питания, волосы восстановились спустя пару масок, круги под глазами исчезли, осталась только легкая бледность: из-за ноги я не могу далеко гулять, а на улице слишком скользко для костылей.
Сергей скупил для меня половину художественного, половину косметического, половину книжного (когда узнал, что от экранов голова болит сильнее) и, пожалуй, весь салон нижнего белья и домашней одежды. Это не больничные бесформенные рубашки, а шелковые сорочки — пока нога была в гипсе, и атласные пижамы — когда гипс сняли. Благодаря ему я чувствую себя как минимум симпатичной, а как максимум — красивой.
И благодаря тому, что они с Элей приезжают почти каждый день. Обедают вместе со мной, рассказывают какие-то истории. Кажется, у них появляется что-то вроде собственного мира. С черным котенком и какими-то домашними проблемами. Они словно ждут, когда в этот мир вернусь я. Это, конечно, беспокоит. Я не знаю, чего от меня хочет Сергей. Делает он все это, потому что еще чувствует желание ко мне, или просто считает себя виноватым за то, что я оказалась в больнице. Мы об этом не говорим, мы вообще ведем себя подчеркнуто сдержанно, помня о бесхитростном признании Эли, что у мамы и дяди Сережи роман.
Мне кажется, я схожу с ума, потому что запоминаю каждое прикосновение и каждый мимолетный, почти невинный, поцелуй. Ищу в них признаки того, что все еще желанна.
Когда врач сообщает, что готов меня выписать, одновременно и пугаюсь, и радуюсь. Радуюсь свободе, а пугаюсь возвращению в дом Сереброва и сопутствующей неизвестности. Захочет ли он, чтобы я осталась? И хочу ли остаться сама?
На последнем приеме врач расписывает мне программу реабилитации.
— Вы будете каждый день, за исключением воскресенья, посещать ЛФК, массаж и физиолечение. Вот расписание, мы все состыковали так, чтобы вам не ездить по нескольку раз сюда. Вот порядок медикаментозного лечения, чтобы не забыли. Раз в месяц я буду ждать вас на приеме, и вот еще расписание диагностики. Мы должны наблюдать за организмом в динамике. Здесь, — он выдает три листа А4 с мелким текстом, — рекомендации. По питанию, по физической активности, по эмоциональным нагрузкам. Я советую воздержаться от полетов и смен часовых поясов хотя бы на полгода, от беременности на год или два, от экстремальных видов спорта на два года, от алкоголя на год, ну разве что в Новый Год не больше бокала шампанского, если очень хочется… что еще… здесь все написано, в общем, постарайтесь соблюдать, и все будет хорошо. Мой телефон тоже записан, если будут какие-то жалобы, звоните или приезжайте. Головные боли, не снимающиеся таблетками, потери сознания, памяти, какие-то неврологические симптомы — все, что кажется подозрительным. Отдыхайте, побольше гуляйте, ешьте фрукты и овощи, не злоупотребляйте курением, не нервничайте и все у вас, Евгения, будет хорошо. Мы с Сергеем Васильевичем проговорили план реабилитации и пока что сошлись на сроке в год, но, думаю, когда закончим с этим, еще отправим вас в санаторий.
Я пребываю в шоке от услышанного и увиденного. Вместе с рецептами врач отдает документы для Сереброва, и я вижу цену всего этого удовольствия. Пожалуй, столько мне не заработать ни за год, ни за пять. Он оплатил весь будущий год, а сколько стоила моя месячная кома… я знаю, что деньги — не главное для Сереброва, но не могу о них не думать. Точнее, не думать о том, что было бы, если бы не он.
Я с таким нетерпением жду, когда меня заберут домой, что хожу туда-сюда по палате. За несколько месяцев у меня скопился целый чемодан вещей. За окном валит снег: начало декабря выдается морозным. На мне легкие штаны и футболка. Нет зимних ботинок, только осенние сапожки. Куртка тоже легкая, но в машине тепло, и там я как-нибудь добегу до дома, авось не простыну. Главное, что уже скоро я буду спать в настоящей большой кровати, рядом будет бегать Элька, я смогу потискать их нового котенка и вообще почувствую себя счастливой.
Сергей приезжает в половину второго, с двумя здоровыми бумажными пакетами.
— У меня и так чемодан, ты что, решил нанять грузовик?
— Ой-ой-ой, какие мы юмористы. Я, Кисточка, решил, что негоже тебе по сугробам в туфельках бегать, и купит тебе зимние сапоги. Хотя вру, не я, дал задание Роме, у него подружка разбирается.
— У Ромы появилась подружка?
— Ага, он ее охранял. Я на его звонок саундтрек из "Телохранителя" поставил, он теперь бесится. Ладно, давай одеваться и валить отсюда. Там тебя уже ребенок ждет, не дождется, а через час у меня дела.
В коробке симпатичные замшевые сапожки моего размера, теплые и аккуратные. А во втором пакете тонкая черная блестящая шубка с красивым капюшоном. У меня даже дар речи пропадает.
— Я… я бы и в пуховике доехала…
— Знаешь, детка, пуховики я выбираю еще хуже, чем шубы. Давай, не капризничай, шапку я тебе не купил, так что быстро перебежками до машины. А где кресло? Врач сказал, тебя надо везти на кресле.
— Я отбилась, — смущенно признаюсь. — Хочу сама.
— Понятно. Бросай чемодан тут, пойдем сначала тебя посадим.
С этими словами Сергей так, будто это не стоит ни малейшего усилия, подхватывает меня на руки.
— Сережа! Я же сказала, что сама!
— Ты и идешь сама. Я же тебя не похищаю.
С неба падает снег, приятно касается лица. Я снимаю капюшон и смотрю в серое небо. Как много я пропустила! Почти всю ненавистную осень. Пожалуй, я больше не буду мечтать о том, чтобы осени не было. Такой ценой пропускать ее не хочу.
Когда Сергей сажает меня в машину и уходит за вещами, я все же выхожу на улицу. Стою под снегом, рисую каблуком на нетронутом белоснежном полотне узоры, рассматриваю, как снежинки медленно тают на темном меху.
Красиво. Воздух вкусный.
— Вот ты вредина. Простынешь, накажу.
— Хорошо, — смеюсь я.
Мы несемся по городу, и я с жадностью всматриваюсь в зимние пейзажи. Даже не верится, что я еду домой. Что больше не будет больничных стен, надоевшего коридора и людей в белых халатах. Вернее, будут, но не в таком количестве.
Я чувствую себя щенком, которого впервые вывели гулять в снег. Он бегает, прыгает. радуется, ловит падающие снежинки и валяется в сугробах. Я радуюсь снегу, знакомым улицам, воротам дома Сереброва, саду и, собственно, самому дому.
Мне еще тяжело ходить без костылей, так что по ступенькам я поднимаюсь с их помощью, и только в коридоре отставляю в сторону.
— Ма-ма-а-а! — слышится визг Эли.
Мы обнимаемся, и я едва сдерживаю слезы. Как хорошо видеть ее дома, как хорошо знать, что она не уедет через час, навестив меня в палате!
— Евгения Михайловна, — из кухни, чтобы поздороваться, выходит Рита, — рада, что вы дома. На обед готовлю ваше любимое мясо в кисло-сладком соусе.
— Спасибо, Рита! А где Марина и Костя? — спрашиваю Сергея.
— Костя с утра улетел за протезом. А твоя Марина на работе. Но вечером она к тебе зайдет. Элина, ты готова? Мы опоздаем, если поедем позже.
— Куда вы поедете? — удивляюсь я.
— На тренировку!
— А… — непроизвольно у меня открывается рот. — На какую еще тренировку? Почему вы мне ничего не говорили?
— На вот, — Сергей протягивает свой телефон, — там видео найдешь. А мы поехали.
Элька убегает одеваться, я, как ни пытаясь смотреть на Сереброва с подозрением, не добиваюсь внятного ответа и остаюсь мучиться любопытством. Пока мы ждем племяшку, наконец появляется котик, о котором мне прожужжали все уши. Удивительное создание! Черное, взъерошенное, ласковое и маленькое. Он буквально обмякает от счастья у меня на руках, когда я его глажу.
— Смотри, зараза какая, — несколько ревниво произносит Сергей, — валенком прикидывается. Ничего, настанет тот день, когда он укусит тебя за нос, чтобы встала и дала ему пожрать.
Я смеюсь: этот милаш совсем не похож на монстра, каким его представлял Сергей.
— Как его зовут? — спрашиваю.
— Жопа пушистая! — радостно отвечает вернувшаяся Элька.
Сергей кашляет подавившись водой.
— Элина, ты это где услышала?
— Ты сказал!
— Я это говорил не ей, — оправдывается он, а мне так смешно, что я трясусь от хохота, и котенок у меня на руках недовольно косится: мол, чего ты меня трясешь, так хорошо же лежал!
— Но надо ему и впрямь придумать имя… Так, Кисточка, займись неймингом, а мы полетели.
— Осторожнее на дороге! — только и успеваю крикнуть я, а потом за ними закрывается дверь.
Все это очень и очень странно. Я пожимаю плечами — потом выясню, у Марины, что там за тренировки.
Рита уходит на кухню, кот убегает по своим делам, а я брожу по дому и чувствую странное облегчение от того, что сюда вернулась. Мне хорошо в этих стенах, легко. Возле незаконченного рисунка я долго стою, окидывая стену свежим взглядом. Прикидываю, какие внесу изменения и доработки. Хоть какой-то плюс: сейчас, спустя столько времени, видно недочеты.
Потом нога начинает ныть, и я укладываюсь отдыхать. Но мне не хочется лежать в комнате и тем более не хочется ковылять с костылями по лестнице, так что я ложусь на диван в гостиной и вспоминаю об оставленном Сергеем телефоне.
Долго смотрю на глянцевую черную поверхность. Пароля нет, графического ключа тоже, я могу открыть любой мессенджер, любые переписки. Неужели доверяет? Или просто ничего не скрывает? Но я бы не смогла влезть в его личное, даже с разрешения. Поэтому открываю галерею видео и нахожу там единственную запись.
Следующие полчаса я лежу, свернувшись калачиком, и смотрю, как моя девочка катается на коньках. У меня никогда не было времени и денег отвести ее на каток, но если бы я знала, что это принесет ей такую радость, я бы нашла средства. Мне кажется, я упустила непростительно много. Целый этап в ее жизни. И страшно — что с нами будет дальше? И хорошо — я так рада, что Эля была в надежных руках, что она не переживала и не скучала без меня. Сколько ни старайся не думать о том, кто по другую сторону экрана, все равно каждый раз, когда Эля машет в камеру, вздыхаю.
Мне страшно. От того, куда несется моя жизнь, у меня нет вообще никакого контроля над ситуацией. Я думала, что была влюблена в Дэна, но оказалось, я ничего не знала о чувствах. Я понятия не имела, что значит влюбиться, что значит дышать через раз в присутствии человека.
Зачем Денис сделал это? Зачем на меня напал?
Интуиция подсказывает, что делать то, что я делаю, не стоит. Но любопытство сильнее. Наверняка о происшествии что-то писали в прессе. Несколько секунд я думаю, подбирая ключевые слова, а затем останавливаюсь на имени Дениса.
Сердце пропускает удар, я задыхаюсь, когда читаю короткую заметку на одном из новостных сайтов "Тело фотографа найдено в понедельник, семнадцатого сентября". Денис мертв… в это сложно поверить. А еще сложнее — поверить себе, своим догадкам и ощущениям.
У меня дрожат руки, я поднимаюсь с дивана и, не обращая внимания на боль в ноге, хожу туда-сюда по гостиной. В голове, словно молотком по нервам, пьется "мертв, мертв!". Самоубийство…
— Эй, есть кто дома? — слышу голос Марины. — Женька вернулась?
Она врывается в гостиную, счастливая и бодрая, но замирает, рассмотрев мое лицо.
— Ты в порядке? Эй, иди сюда, я так рада, что ты вернулась! Не пойми меня неправильно, я люблю Элю, но это очень странный дом…
Мы обнимаемся, но я и сама понимаю, что выгляжу странно. Ничего не могу с собой поделать, сердце не на месте. Это же замечает и Марина.
— Так, моя дорогая, что случилось?
Я вздыхаю. Если не довериться Марине, то кому вообще можно?
— Я читала новости… о Денисе.
Лицо подруги мрачнеет.
— Да, я слышала. Покончил с собой.
— Я… Марин, а если это не он, а…
Она удивленно вскидывает брови.
— Серебров? Думаешь, помог?
— Я не знаю! — закрываю лицо руками. — Но… он как-то говорил…
— Женя!
Марина берет меня за плечи и встряхивает.
— Женя! Денис тебя убить хотел! Если это Серебров, что с того? Он бы отмазался от обвинений, там все грамотно было сделано. И что, ходить, оглядываться? Эльку под замок посадить, чтобы в следующий раз из окна ее выбросили?
Стены, кажется, шатаются. Или это моя голова так сильно кружится от шока.
— Не поняла, Марин. В каком смысле убить?
— И я не поняла. А чего он хотел, выкидывая тебя из окна? Научить летать?
— Сережа сказал, мы поссорились, он вспылил, и я, защищаясь, не удержалась. Он сказал, это был несчастный случай!
Марина сначала бледнеет, а потом стремительно краснеет.
— Бли-и-ин, Женька, я же не знала, что он тебе не сказал… Боже, какая я идиотка! Женяя-а-а… милая, прости ты меня, тебе же врач волноваться запретил!
— Говори, давай, — неожиданно твердо говорю я.
— Но…
— Марин, лучше я поволнуюсь, чем буду считать Сергея убийцей.
— Денис действительно на тебя напал. Он заранее специально устроил пожар, чтобы лечь в больницу, стащил какое-то лекарство для наркоза. Потом выманил Сереброва, напал на тебя, отключил лекарством и выбросил в разбитое окно. И сбежал.
Теперь у меня трясутся руки. И начинает болеть голова.
— Жень… я не думала, что скажу это, но он тебя любит. И защищает так, как умеет. Пусть и не всегда… законными методами. Можешь и меня возненавидеть, но если бы ты умерла, я бы сама его прикончила. Жень, мне он никогда не нравился, ты это знаешь. Но мне с Серебровым не жить, а вот ради тебя он способен на многое. Это дорогого стоит.
— А если я не смогу быть с ним, зная, что он сделал?
— Значит, не будешь.
Только ответ дает не Марина. Мне отвечает Сергей, стоящий в дверном проеме. Мрачный, как сама тьма.
— А если я не смогу быть с ним, зная, что он сделал?
— Значит, не будешь.
Только ответ дает не Марина. Мне отвечает Сергей, стоящий в дверном проеме. Мрачный, как сама тьма.
Меня накрывает таким страхом, что я едва дышу. На миг кажется, будто передо мной тот же Сергей, что и год назад, дома у Дениса. Будто и не было всего этого, будто я не слышала его искренний смех и не обедала каждый день в больничной палате. Мне страшно не от того, что он разозлится, страшно, что я могу его потерять.
— А где Эля? — спрашиваю, чувствуя, как губы не слушаются.
— Переодевается. Она здорово вымокла, валяясь в сугробе после тренировки.
— Я ей помогу, — бормочет Марина и проворно выскальзывает из гостиной.
Я пытаюсь остаться спокойной, но сердце рвется из груди.
— Ты слышал наш разговор?
— Только его конец. Как ты узнала про Савельева?
— Хотела погуглить, что пишут о том вечере.
— Зачем?
— Я не знаю.
Мы стоим в паре шагов друг от друга. Стоит только протянуть руку и коснуться, но я не могу. Я не знаю, что чувствую, не знаю, что чувствует он.
— Что хочешь спросить?
Голос снова хриплый. Эта хрипотца меня немного пугает, она всегда появляется, когда Сергей пытается казаться спокойным.
— Не знаю.
— Я не выбрасывал его с моста, если тебе интересно. Он прыгнул сам.
Опускаю голову. Почему-то очень стыдно.
— Никто не собирался его убивать. Он поехал крышей. Возможно, думал, что выживет и сбежит, я не знаю. Я не буду тебе врать, Женя, строгие разговоры — это не мое. И легко Савельев бы не отделался. Может, и сдох бы. Я не могу сказать, что жалею о нем. Твое право считать меня убийцей. Но по крайней мере я не выбрасывал из окна его девушку или сестру.
Я молчу, потому что не уверена, что смогу выдать что-нибудь членораздельное.
— Если ты меня боишься, я могу снять тебе номер в отеле. Поставлю охрану и дам водителя, чтобы ездить на лечение и Элины тренировки.
Я всхлипываю, не выдержав, и Сергей прижимает меня к себе, гладит по волосам.
— Ну что ты плачешь, Кисточка? Что мне сделать, чтобы ты ничего не боялась?
— Я не боюсь. Рядом с тобой ничего не боюсь.
— А меня?
— Себя только. Нельзя бояться человека, который столько для тебя сделал. Прости меня. Я сказала это не подумав, я испугалась и… надо было рассказать, что Денис пытался меня убить.
— Я хотел тебя поберечь.
— Ты и так сберег.
— Если бы сберег, ты бы не провела три месяца в больнице.
— Зато я вернулась. И рада. Правда, я не хочу жить в отеле.
— Значит, оставайся. Поужинаем, потом посмотрим какое-нибудь кино. Тебе больно?
— Немного. Я пойду, приму душ и переоденусь к обеду.
Когда я прохожу мимо, Сергей останавливает меня, придержав за руку. Место прикосновения словно бьет током.
— Люди не меняются, Кисточка. И я все тот же. Но ты — единственная, которому не стоит меня бояться.
Мне адски хочется его поцеловать. Обнять, прикоснуться губами, ощутить снова сильные руки, смыкающиеся на талии, забыться и отключиться. Это не так уж и просто, гораздо сложнее, чем принять правду о несчастном случае, который вовсе не случай.
— Тогда пойду спасать кота, — улыбаюсь я.
— Сшей из него варежки, они отлично подойдут к новой шубке.
"Мя-а-ау!", — раздается откуда-то из-под дивана.
— Ну вот, тебя подглядывать прислали, а ты подслушиваешь, жопа пушистая, — недовольно бурчит Серебров.
Я иду к лестнице и думаю, что мы будем делать, если кот начнет на это прозвище откликаться.
— Женя! — окликает Сергей.
Оборачиваюсь.
— Не поднимайся по лестнице. Больно. Иди ко мне в комнату.
— Спасибо.
Да будь оно все проклято. Я не воспитатель, чтобы из плохого мальчика делать пионера. Я просто влюбилась. Имею право.
* * *
Никогда еще не радовалась так тому, что жива. Не наслаждалась обедом в абсолютной тишине, нарушаемой только бормотанием Эли. Не смеялась, глядя, как Элька носится по улице, валяясь к сугробах. Не пила с удовольствием безалкогольный глинтвейн, стоя у окна, за которым падал пушистый снег.
Наконец я могу поболтать с Мариной или лично уложить Элю спать. Рассказать ей сказку, спеть колыбельную, поцеловать на ночь и уйти вниз, чтобы продолжить вечер без детей и посторонних. Эля действительно выросла за три месяца: она спокойно спит одна, а если что-то нужно. без проблем может спуститься вниз и попросить. Должно быть, я слишком опекала ее, а едва круглосуточный присмотр стал невозможным, племяшка сама всему научилась.
В доме никого. Рита теперь работает стандартный восьмичасовой день, вечером уезжая к жениху — Сергей даже выдал ей водителя. Марина тоже вернулась к себе, Костя в Германии, учится обращаться с протезом. Элька спит, а значит, мы совершенно одни. Это обстоятельство слегка пугает.
Мне хочется вернуть все, что между нами было до того вечера. Но стоит ли? И как вообще это сделать?
Сидим на диване, перед телевизором. Смотрим какой-то фантастический фильм, сюжет которого начинает ускользать на втором часу. Хотя, пожалуй, даже на первом, потому что ладонь Сергея лежит на моей коленке и осторожно поглаживает больную ногу. От этого боль становится меньше, а желание большего — сильнее.
Я никогда никого не соблазняла, по крайней мере специально. Сначала инициативу проявлял парень, а я только отвечала. Но сейчас Сергей ведет себя так, словно мы — старшеклассники. И максимум, который он может себе позволить — погладить ножку.
И тут до меня доходит: он просто заботлив и внимателен, как старший брат или лучший друг. С таким же успехом Сергей может смотреть фильм с Элей. Или вон — с котом.
Четкое ощущение, что я совершила непоправимую ошибку, а как ее исправлять не имею ни малейшего понятия. Поджимаю ноги и кладу голову ему на плечо. Рука перемещается в мои волосы, от мягких касаний пальцев по телу распространяется мелкая дрожь. Но все равно это совсем не похоже на него. И на то, чего мне хочется — тоже.
— Я тебя обидела? — вырывается у меня.
— Что?
Выглядит удивленным.
— Когда сказала, что не смогу с тобой быть, ты обиделся?
— С чего ты взяла, Кисточка?
— Не знаю, — я смущенно прячу лицо, — мне так показалась.
— Мы разные. То, что ты не принимаешь часть моих слов или поступков — нормально. Ты же не бежишь к журналистам и не просишь советов в интернете. Можно не сходиться во мнении, но не превращать это в кровопролитную войну. Даже в серьезных вопросах.
— Тогда, — я мучительно долго подбираю слова. — почему ты не… ну… я тебе больше не нравлюсь?
Он смеется, запрокинув голову, а я обиженно соплю и начинаю понимать кота: так и хочется как следует куснуть нахала!
— Кисточка, — тянет он своим невероятным голосом, — я просто не хочу сделать тебе больно.
— Мне не больно.
— Тогда я выключу эту хрень?
— Выключай.
Я тянусь за поцелуем, и мы долго лежим на диване, в полной темноте. Об этих губах я мечтала, лежа в больнице, каждый раз засыпала с мыслью, что вернусь и снова почувствую горячие нетерпеливые прикосновения. Я до сих пор не уверена, что умею целоваться, мне кажется, все мои попытки ответить меркнут в сравнении с чувственным и жадным напором мужчины.
Все время, что я была в больнице, в голове крутились обрывки воспоминаний. Горячих, обжигающе горячих. Реальных, или нет, я не знала, а спрашивать боялась. Но даже если ничего подобного не было, то мне бы очень хотелось ощутить все в реальности.
— Стой! — Я уворачиваюсь от поцелуев в шею, зная, что после них мозг точно отключится окончательно. — Мне надо спросить!
— Давай.
— В тот вечер, перед тем, как ты ушел… что мы делали?
— Собирались ужинать.
— И все?
Он удивленно приподнимает брови.
— Так, развлекались. Почему ты спрашиваешь, Кисточка?
— Я помню какие-то обрывки, кусочки. Не могу понять, реальные это воспоминания, или мой мозг все придумал.
Мягкий смех Сергея Сереброва определенно входит в список расслабляющих звуков, наряду с кошачьим мурлыканьем. Может, записать его на диктофон и включать себе перед сном?
— Пойдем в комнату, а не то сюда кто-нибудь да заявится.
Под "кем-нибудь" он явно подразумевает Элю, которой совсем ни к чему видеть нас в объятиях друг друга. Она смышленая девочка и все понимает, но одно дело рассказывать всем, что у мамы любовь, а другое — своими глазами видеть то, что нормальные родители прячут от детей лет до пятнадцати.
Боже, мы же не родители… почему я об этом думаю?
— У тебя поселилась девушка, это сразу видно, — усмехаюсь я, осматривая комнату.
На тумбочке мои лекарства и баночки с кремами, в ванной — маски и шампуни, на полке в шкафу сундучок с бижутерией и безделушками. Еще одежды в шкафу совсем не видно, но большая ее часть переехала сюда со второго этажа.
— Селись. — Сергей обнимает меня, покрывая поцелуями шею. — Так что ты там хотела знать? Что мы делали тем вечером? Точно хочешь?
— Конечно, хочу.
— Ты делала мне минет.
Я давлюсь воздухом и кашляю, а Серебров смеется.
— Ты всегда такой прямолинейный?
— Знаешь же, что да.
— Значит, моя память со мной не шутит. Я думала, мне приглючилось.
— Не веришь, что на такое способна?
Вопрос серьезный, это видно по глазам Сергея. Не только я терзаюсь сомнениями.
— Верю. Хочешь?..
— Хочу, — честно признается. — Но не сейчас. Иди-ка сюда. У нас еще много времени.
В неторопливости есть свое очарование, но в то же время это медленная утонченная пытка. Я забываю дышать, лежа на постели, а губы и руки Сергея исследуют мое тело, и совершенно неважно, есть на мне одежда или нет. Ни секунды передышки: если мы целуемся, пальцы играют с сосками, отчего я тихо всхлипываю. Он словно заново меня изучает.
— Скажи, если будет больно, — хрипло просит он.
Но я вряд ли смогу сказать хоть слово, только бессильно царапаю спинку кровати от желания и болезненной неудовлетворенности.
Я чувствую его в себе, мягкое осторожное проникновение, выгибаюсь в его руках и почти полностью ему принадлежу. Мне остается только крошечная часть самой себя, все существо подчинено страсти.
Как же я по этому скучала! Закрывала глаза и мысленно проводила руками по рельефным плечам, рисовала пальцами линию позвоночника, воображая хриплый стон, а теперь все это есть наяву. И не только это — больше, намного больше.
Я схожу с ума, произношу его имя, краешком сознания вспоминая, как он об этом просил. Невольно в голове всплывают уже забытые ощущения прикосновения мягкой кисти и теплой краски, и я понимаю, что сегодня моя сила воли в отпуске. После трех месяцев разлуки я просто не способна на долгие мучительные прелюдии, я хочу развязки.
Меня всегда цепляли мелочи. И сейчас цепляют. Даже в совершенной прострации, растерянная от накатившего сладкого удовольствия, я замечаю незначительные детали нашей близости и наслаждаюсь ими, как кошка наслаждается теплыми лучами солнца.
Переплетенные пальцы, расстегнувшийся и скатившийся по подушке браслет.
Сергей словно чувствует, что сил у меня уже не осталось, несколько мощных, на всю глубину, толчков сметают преграды, и у меня вырывается протяжный стон, который я безуспешно пытаюсь подавить. Губами мужчина ловит мое наслаждение, и кончает вместе со мной.
— Больно? — спрашивает спустя несколько минут, приподнимаясь на локте.
— Ты теперь всегда будешь задавать этот вопрос? Нет. Нога в порядке, голова тоже. Я рада, что вернулась. Ты мне снился.
— М-м-м, и что я там делал? Что-то очень неприличное, я полагаю, раз ты кончила, едва я начал.
— Ничего, — я смеюсь, — в моей коме ты оказался порядочным семьянином, а я — неряхой с ананасовым мороженым. Но даже там ты просил рисовать для тебя.
Молчу, тоскливо думая, что теперь и для себя нарисовать ничего не могу. Приходится заново ставить руку, привыкать ко всем материалам. Наверное, мои попытки смотрятся неплохо в сравнении с Элиными каракулями, но едва я смотрю на прошлый работы, хочется разреветься от обиды и бессилия.
— Когда-нибудь я снова смогу рисовать все, что ты хочешь.
— Конечно, сможешь. А до тех пор я полюбуюсь на натуру.
Он обнимает меня, кутая в одеяло. Я почти засыпаю, но не хочу отключаться, хочу лежать вот так, чувствовать тепло его рук и знать, что я в абсолютной безопасности. Что Эля сыта и счастлива, спит в своей кровати, что завтра я проснусь и снова окажусь погружена в ежедневные приятные заботы.
Порой мне жутко стыдно, но я влюблена не только в Сереброва. Я влюблена в его дом. В его заботу о нас. В его желания и в его возможности — хоть это и выглядит, как меркантильность, я не могу делать вид, что мне все равно на деньги. Я не могу равнодушно пожимать плечами, когда Эля получает дорогостоящие тренировки или когда мне дарят самые лучшие художественные материалы. Не могу не мечтать о море, не радоваться ужинам в ресторане. Пусть сочтут за слабость, но сопротивляться нереально.
— Врач запретил мне летать… — вдруг вспоминаю.
— М-м-м да, я что-то читал. Надолго?
— Полгода. Ты ведь хотел в Рим. Теперь не смогу…
— Полгода быстро пройдут. Всего шесть месяцев, как раз в мае отличная погода на Средиземном.
Май… как бесконечно далеко.
— А как дела у Кости?
— Нормально. Хотя он мало что присылает. Но к Новому Году будет здесь.
— А как вы празднуете новый год?
Сергей усмехается. Он лениво выводит пальцем на моей ключице замысловатые узоры.
— Никак. Давно не праздновали. А вообще я Новый Год в России уже лет десять не встречал. Что вы хотите на праздник?
— Елку, конечно. У вас есть. где купить елку? Ее можно поставить в гостиной… чтобы закрыть незаконченный рисунок. Я попробую закончить его, но рука еще…
— Ш-ш-ш. Не надо пока ничего заканчивать. Поставим елку. И в комнаты, если хочешь, по елке. Только игрушки и всю эту лабуду поедете выбирать женским коллективом, у меня поедет крыша, если я начну перебирать бусики.
Я смеюсь, представляя, какой восторг у Эли вызовет поездка за игрушками. Большой торговый центр, нарядные витрины. Можно устроить настоящую сказку, и подарков никаких не надо. Мне еще предстоит подумать, чем порадовать племяшку, потому что я не работала с лета, а после всех покупок Сереброва леденец от меня покажется ей ерундой.
Сергей замечает, как я мрачнею.
— Ну-ка, давай, рассказывай, что там в твоей головке опять придумалось.
— Это из-за Эли. Нужно придумать ей подарок, а я даже не могу рисовать на заказ.
— Же-е-еня-я-я-а-а, ну почему ты переживаешь из-за всякой ерунды? Неужели мы не купим ребенку подарок?
— Просто… я бросила ее на три месяца. Да, я болела, но… ее одевали чужие люди, воспитывали чужие люди… что я за мать вообще.
— Если бы у тебя, Кисточка, не было целой толпы людей, готовых одеть, накормить и защитить ребенка, она бы попала в приют. В этом тоже смысл родителей: создать ребенку окружение на всякий пожарный.
Он прав, если бы у родителей были такие друзья, как Марина или Сергей, если бы мы не остались одни, сейчас меня не мучили бы мысли, что я чуть не бросила Элю. И страшно подумать, что бы с ней сделали, если бы я попала в больницу при других обстоятельствах.
Сколько "бы" — надо уже запомнить, что все случилось так, как случилось. Радоваться хорошему, наконец.
— Мне, кстати, уже передали письмо Деду Морозу, они с Мариной писали ему вместе.
— Так, — я приподнимаюсь, — и что она хочет?
Но Серебров только загадочно улыбается.
— Не скажу.
— Так нечестно! Я должна знать! А если там что-то, что ей нельзя?
— Например? Наркотики, кальян и подписка на порнхаб?
— Очень смешно.
— Все скромно и в духе вашего семейства.
— То есть не скажешь?
— Неа. С меня — елки и подарки, с тебя — украшения и вся лабуда. Кстати, а ты почему Деду Морозу письмо не написала? Плохие девочки получают мешочек с угольками.
— Почему это я плохая?
— А кто меня нагло совратил? Ни стыда, ни совести!
Я задыхаюсь, не то от смеха, не то от возмущения, а может, от всего вместе. Мы пихаемся, как детсадовцы, до тех пор, пока я чуть не улетаю с кровати. Будто испугавшись, Сергей возвращает меня на место — укладывает себе на плечо и надежно фиксирует.
— Так что бы ты хотела на Новый Год?
— Ты мне столько всего надарил. У меня все есть…
— Подумай.
— Не знаю! — сдаюсь. — Что-нибудь от души. Недорогое. Существует такая вещь в природе?
— Проще аленький цветочек достать, — деланно бурчит Серебров, — вот сделаю тебе деревянную суповую ложку, будешь знать.
— Я согласна! Серьезно. Я люблю рукодельные вещи. Особенно твои.
— Ладно. Будем считать ты, Кисточка, напросилась сама. Потом, чур, не ныть. Дед Мороз — мужик, а мужики с намеками не дружат.
Мне кажется, я неспособна сейчас ныть или думать о подарках. Мне тепло и хорошо, глаза закрываются, я сплю не в больнице, а в руках любимого мужчины, наверху моя племяшка, в безопасности, сытая и счастливая. Просить чего-то еще — слишком нагло и слишком дерзко, судьба и так подбросила мне больше, чем я заслуживаю.
А еще я, кажется, придумала подарок для Сереброва. Надо только постараться, чтобы успеть.