Глава 16

Золотые, красные, зелёные хризантемы расцветали в ночном небе, озаряя сад яркими вспышками. В воздухе величественно плыл сделанный из тонкой бумаги длинный красный дракон с золотыми усами. Фейерверк начался сразу после театра теней, который устроили слуги. Сидя прямо на траве, Кэрри безотрывно смотрела наверх, не скрывая своего восторга. Сакумо сидел рядом, держал за руку и любовался игрой света на её лице. Сколько раз она видела фейерверки на День независимости или Новый год? Не счесть. Давно смотрела на них больше с равнодушием, чем с детской радостью. Но сейчас в небе творилось что-то удивительное, а при мысли, что всё это создано специально для неё. Только для неё по приказу мужчины, сидящего рядом. Одно это уже заставляло сердце сжиматься в предвкушении чуда.

Весь день Кэрри почти не видела Линн, даже завтракать и обедать та предпочла у себя, не показываясь на глаза. Это настораживало, но потом Кэрри и думать о ней забыла, поглощённая представлением, которое разыгрывалось перед ней. И Сакумо даже выглядел иначе, хотя казалось, она уже привыкла к образу, который был у него здесь. Не образу, поправила себя. Только здесь он и был настоящим. Положив голову ему на плечо, Кэрри счастливо вздохнула и незаметно потёрлась носом о шею. Он прислонился виском к её макушке, нежно перебирая пальцы, поглаживая от кончиков к ладони невесомыми касаниями. Грудь распирало, сердце становилось всё больше и больше, пока не заняло всю грудную клетку. Глаза защипало, Кэрри моргнула, пытаясь прийти в себя — не получилось. Воздух вокруг стал густым, перед глазами всё задрожало. Она буквально задыхалась от чувств, пронзивших каждую клеточку — любит. Любит его так сильно, что хочется кричать об этом на каждом углу. Любит по-настоящему, искренне, ревностно, как можно любить только единственного в мире предназначенного тебе человека.

— Всё в порядке? — Сакумо услышал тихий всхлип и тут же выпрямился, заглядывая в блестящее от влаги лицо.

— Это… это так красиво, — прошептала Кэрри, смотря на него с жадностью. Взглядом по бледным губам, по скулам и тонкому носу, к глубоким чёрным глазам, длинным прямым ресницам и изгибу бровей. Будто видела впервые, потому что от красоты у неё снова перехватило дыхание. Потянувшись к нему, Кэрри мягко убрала гладкую прядь за ухо и согрела дыханием, мягко поцеловала.

— Спасибо.

Ладонь Сакумо тут же зарылась в её волосы, притянула к себе за затылок. Он возвращал поцелуй с той же нежностью, робостью, почти не дыша. Верхняя губа, нижняя, переплетённое дыхание. Душа дрожала, вибрировала, как тонкие струны, которые перебирает искусный музыкант.

— Я рад, что тебе понравилось, — выдохнул он в её губы. Последняя вспышка озарила небо и стало темно. Не обращая внимание на суетящихся слуг, бесшумными тенями скользящих по дорожкам и убирающих после праздника, он обнял её, притянул к себе и уложил на спину. Колено легло меж её ног, руки по обе стороны от головы.

— Сакумо, — смутилась Кэрри, когда его губы спустились к шее, целуя особо чувствительное местечко за ухом.

— М? — промычал он, не желая отрываться от её кожи.

— Я… мне… тут люди…

— Раньше тебя не смущало наличие других людей в комнате, где ты занимаешься сексом. — Он насмешливо приподнял бровь.

Да, он был прав, раньше Кэрри было плевать, если кто-то смотрит. В прошлой жизни затуманенный разум напротив подбадривал, призывая отдаться кому-то на глазах случайных знакомых. В пансионате просто не спрашивали, трахая перед всем классом. Но как объяснить, что сейчас для неё всё стало иначе? Что это не просто механические действия, не просто секс, а что-то настолько глубокое и личное, принадлежащее только двоим?

Истолковав молчание, как согласие, он мягко боднул её носом и поцеловал, проникая языком сквозь приоткрытые губы и переплетаясь с её языком. Кэрри ответила, запуская пальцы в его волосы, перебирая мягкие пряди, подаваясь вперёд, чтобы коснуться грудью его груди. Но тут же упёрлась в неё ладонями, когда он начал поднимать подол кимоно.

— Пойдём куда-нибудь, — умоляюще проговорила она. — Пожалуйста, куда-нибудь, где нас не увидят. Вдруг Линн появится?

Напоминание о Линн явно сыграло свою роль. Сакумо кивнул, будто и вовсе забыл о её присутствии где-то поблизости, упруго поднялся и протянул руку.

Линн и правда была неподалёку. Весь вечер незримой тенью скользила по саду, ревностно наблюдая за Сакумо. Каждый его взгляд, обращённый на Кэрри, каждое его касание заставляли сердце сжиматься от новой, почти сладкой боли. Внутри бушевал целый ураган эмоций, затмевая голос разума, голос, говорящий, что она должна уйти. Спокойно развестись с ним и подарить свободу, которую они давным-давно выбрали друг для друга. Но разве могла она отпустить его сейчас, когда он вдруг стал таким важным для неё, почти жизненно необходимым? Линн не могла сдержать вздохи всякий раз, когда он мягко целовал Кэрри в висок или обвивал одной рукой талию, притягивая к себе. Но последней каплей стал его взгляд на неё, не тот, из вчерашней подсмотренной ночи, другой — нежный и глубокий. Так он когда-то смотрел на неё. А потом… Сакумо повалил Кэрри в траву, жадно целуя, и Линн почувствовала, что готова убить её прямо сейчас, если это поможет вернуть его обратно. Кончики пальцев закололо от хлынувшей в руки силы, голова закружилась, в воздухе запахло пионами. Линн не умела убивать, могла лишь дарить любовь и счастье, но чувствовала, что вот-вот переступит эту черту и бросится на Кэрри. И навечно потеряет Сакумо, потому что не успеет приблизиться к ней достаточно, пока он рядом. А его инстинкты сработают вне зависимости от того, как сильно он сейчас увлечён. Умрёт не Кэрри, а она, Линн. Нет, Линн совершенно не хотела умирать, тем более от его руки.

Сузив глаза, она наблюдала, как он уводит её вглубь сада, нашёптывая что-то на ухо, и, как только они скрылись, побежала в павильон. Надо срочно поговорить с Тони. У них есть месяц перед тем, как Сакумо привезёт Кэрри в Пантеон. У неё есть месяц, чтобы заставить его смотреть на неё хоть вполовину так же нежно, как он сейчас смотрит на другую.

Лунный свет скользил по лицу Сакумо, озаряя его фарфоровую бледность серебристым цветом. Кэрри лежала, облокотившись о подушку, и не могла отвести глаз. Сакумо глубоко спал, грудь мерно поднималась и опускалась, на губах замерла улыбка. Обычно он засыпал после неё, но сегодня едва успел закрыть глаза. Волна нежности хлынула внезапно, затопила, затрепетала внутри. Кэрри невесомо обвела тонкие полоски шрамов, темнеющих на бледной коже. Сколько их было — она не знала, ни разу не пыталась считать. Боялась, что Сакумо решит, будто ей противно, хотя на самом деле хотелось узнать о каждом, обвести каждый губами, унести воспоминания о них, стереть навсегда.

Она действительно когда-то боялась его? Вспоминать об этом было смешно. Кэрри думала о том, как он пугал её в пансионате своей холодной отстранённостью, как она, глупая, обижалась на Тони за то, что тот так легко уступил Сакумо принятие её второго экзамена. А ещё вспоминала о скрытой нежности, с которой он впервые занимался с ней сексом. Не сдержавшись, она поцеловала выступающую ключицу, перетекла губами к кадыку, обвела кончиком языка яремную вену. Так увлеклась, что не заметила, как дыхание Сакумо сбивается и сердце начинает стучать быстрее. Лишь когда горячая ладонь легла на поясницу, надавливая на чувствительные мышцы, испуганно вскинула голову и уткнулась в его непроницаемый в темноте взгляд.

— Я тебя разбудила, прости.

— Мне нравится, когда меня так будят, — доверительно сообщил он, касаясь её щеки. — Я бы даже сделал это правилом, если бы по утрам ты не спала так крепко.

Это звучало интимно. То, как он спокойно напоминал о том, что они уже месяц, а может, больше — Кэрри окончательно потерялась во времени — просыпаются в одной постели.

— Если бы ты давал мне спать ночью, я просыпалась бы вместе с тобой, — с лукавой улыбкой сказала она, потираясь о его бок всем телом.

— Хм, значит, мне стоит любить тебя днём и не тревожить по ночам?

В ушах Кэрри зазвенело. Любить? Что он имел в виду, когда сказал это? Сакумо тоже застыл, под рёбрами прошлась обжигающая волна. Он что, признался ей в любви? Вот так, просто и бездумно? А может, она не заметила?.. Не давая опомниться, Сакумо перекатил её на спину и поцеловал, глуша собственный страх. Пусть не заметит, не запомнит, не узнает. Только пусть будет рядом. Столько, сколько захочет сама.

В купальне было душно и влажно, над водой большой круглой ванны плыл густой пар, пахло пихтой и можжевельником. Откинув голову на деревянный бортик, Сакумо размышлял о будущей поездке в Пантеон, думая, с кем стоит познакомить Кэрри в первую очередь. Сказать по правде, он вообще не хотел её ни с кем знакомить. Хотелось продлить их уединение, никуда не спешить, не думать о будущем. Но Кэрри скучала здесь, он это тоже чувствовал. Не рядом с ним, но, оставаясь одна, скучала и томилась в одиночестве. Ей необходимо подружиться с кем-то, это поможет потом, когда она уйдёт от него. Именно эти мысли постоянно портили настроение и выдёргивали из сладкой дымки, в которой он пребывал последнее время. Праздник, который он устроил неделю назад, она до сих пор вспоминала с улыбкой, и Сакумо думал, что может смотреть на эту улыбку вечно. И сердце всякий раз сжималось, стоило подумать, что придётся её отпустить. Всё чаще приходила мысль: может, признаться? Сказать, что не хочет отпускать, что она стала слишком дорога ему, почти так же дорога, как воздух. Но что, если её это напугает? Вдруг Кэрри решит, будто он, как Тони, такой же безумец. Но иногда он ловил на себе задумчивый взгляд и чувствовал чужую нежность, ласкающую кожу. Признаться. Сакумо лениво улыбнулся. Трепет, который охватывал его, стоит об этом подумать, дрожь под кожей, то, как сладко сжимается всё внутри — он не чувствовал этого так давно! И как же приятно было вновь стать живым, волноваться, искать отклик на свои чувства. Гадать, захочет ли она принять его предложение быть вместе, представлять реакцию, предвкушать, как хорошо им будет вместе.

Тихо плеснула вода по груди, дыхание обожгло губы, и Сакумо потянулся, не открывая глаз, притянул Кэрри за затылок, поглаживая затянутые в тугой узел на макушке волосы. Она оседлала его, прижалась и поцеловала. Ответив без раздумий, Сакумо обхватил тонкую талию, провёл по дугам рёбер раскрытыми ладонями и вдруг услышал потрясённое:

— Сакумо?