Глава 16

АНТОНИНА

Вечер тянется медленно, вязко, как теплый кисель. Лежать невыносимо скучно, но стоит мне только подняться с дивана, как мир тут же начинает покачиваться, стены плывут, а в висках неприятно стучит. Я упрямо встаю уже, наверное, раз в десятый, делаю два шага и снова опускаясь обратно на подушку.

— Мам, ты опять упала лежать? — серьезно спрашивает Аришка, забираясь ко мне под бок.

— Не упала, а прилегла, — вздыхаю я.

Маруська возится на кухне, гремит кружками и периодически заглядывает ко мне, как строгая медсестра.

— Тонь, ты хоть воды попей.

— Пила уже.

— Еще попей. Ты сегодня бледная, как сметана.

— Очень поэтичное сравнение, — бормочу я.

Аришка тем временем усаживает на моем животе своего зайца.

— Мама, а ты не умирай, ладно?

Я вздрагиваю и тут же приподнимаюсь на локте.

— Аришка! Что за слова такие?

Она хлопает глазами.

— Ну просто если ты умрешь, кто мне косички будет делать? Маруся криво делает. У меня потом голова болит.

Из кухни доносится возмущенное:

— Я, между прочим, слышу!

— А я правду говорю! — радостно сообщает дочь.

Я смеюсь, хотя от смеха немного тянет в боку. Господи, ну и ребенок. Три года, а язык уже острее, чем у некоторых взрослых.

Но как только в комнате становится тише, мысли снова возвращаются к нему.

К Григорию Андреевичу.

И уже не как к начальнику.

Это-то и пугает больше всего. Я не собираюсь влюбляться в собственного начальника. Это никуда не годится!

Я лежу, смотрю в потолок и понимаю, что почти ничего о нем не знаю. Только сухие, обрывочные факты, которые слышала случайно или замечала сама. Компания принадлежит ему. Семья у него обеспеченная, полная. Он явно с детства привык к другому уровню жизни. Когда-то серьезно занимался боксом, сплетницы в нашей компании часто об этом вспоминают. А еще это видно по его плечам, по движениям, по тому, как он держится. Даже в дорогом костюме в нем чувствуется сила. Настоящая, мужская, спокойная. Такая, которой не нужно никому ничего доказывать.

Кольца он не носит. Значит, скорее всего, не женат.

Но это ничего не значит.

У такого мужчины наверняка кто-то есть. Женщина. Красивая, ухоженная, из его круга. Та, которая знает, какие столовые приборы подаются к рыбе, и никогда не покупает колготки по акции. Не такая, как я — с синяком, на больничном и с кастрюлей супа на три дня.

Я прикрываю глаза и тут же вспоминаю, как сегодня утром он держал меня за руку в больнице. Как смотрел — внимательно, хмуро, будто мое состояние действительно имело для него значение.

Я могла бы ему позвонить. Хотя бы поблагодарить за премию. Это ведь не просто помощь — это огромная помощь. Но я не звоню. Не хочу отвлекать его из-за такого пустяка. Не хочу, чтобы он решил, будто я ищу повод напомнить о себе. Он терпеть не может навязчивость. Он никогда не заводил романов на работе. А я… я слишком хорошо знаю, как легко женщину могут не так понять.

Я так и лежу в этих мыслях, когда вдруг раздается звонок в дверь.

У меня мгновенно все холодеет внутри.

Антон.

Первая мысль именно такая. Резкая, липкая от ужаса, страшная. Я даже сжимаю пальцы в кулак.

Маруська идет в прихожую.

— Я открою!

Аришка, подпрыгнув, несется следом и радостно кричит:

— Это утренний дядя пришел!

Я даже не успеваю ей ответить, что она, скорее всего, ошибается, как из прихожей доносится знакомый низкий голос.

— Добрый вечер. Я пришел проведать Антонину Александровну.

У меня сердце спотыкается.

Григорий Андреевич.

Я не верю собственным ушам и приподнимаюсь на диване. Через секунду он появляется в дверях комнаты — высокий, в темном костюме, с огромными пакетами в обеих руках.

— Вот, принес продукты и лекарства, — говорит он, чуть приподняв пакеты. — Куда отнести?

— На кухню, — быстро отвечает Маруська. — Вот сюда.

Он кивает, уходит за ней, а я все еще смотрю в пустой дверной проем, не понимая, как это вообще возможно. Через минуту он возвращается, заглядывает ко мне и вдруг улыбается.

— Ну здравствуйте, Антонина Александровна.

— Здравствуйте… — только и выговариваю я. — Вы… вы зачем приехали?

Он подходит ближе.

— Проведать вас. И заодно завез продукты. Себе покупал — решил и вам купить.

Я смотрю на него во все глаза. На его дорогие часы, на идеально сидящий пиджак, на серьезное лицо, которое сейчас почему-то кажется совсем не строгим.

— Григорий Андреевич, не надо было, — тихо говорю я. — Вы мне и так премию выдали. Зачем еще тратиться?

Он чуть хмурится, словно я сказала что-то неправильное.

— Премия — это другое.

— Но…

— Антонина Александровна, — перебивает он спокойно, но таким тоном, что я сразу замолкаю, — деньги на продукты для меня не проблема. И я не хочу, чтобы вы переживали из-за этого. Лучше скажите, как вы себя чувствуете.

Я опускаю взгляд.

— Нормально… наверное. Только голова кружится, когда встаю. И слабость.

Тут между нами вклинивается Аришка, внимательно рассматривающая его снизу-вверх.

— А ты опять в галстуке.

Он опускает на нее взгляд.

— Опять.

— Тебе в нем не жарко? Шея не потеет?

Я прикрываю лицо ладонью. Господи.

Но Григорий Андреевич и не думает смутиться. Наоборот, совершенно серьезно отвечает:

— Я — директор. Мне положено носить галстук. А что, по-твоему, надо делать?

Аришка деловито заявляет:

— Снимать. А то шея задохнется.

Он кивает, будто получил ценную медицинскую рекомендацию.

— Логично.

И, не моргнув глазом, снимает галстук. Аккуратно складывает его и кладет на спинку дивана.

Аришка удовлетворенно вздыхает.

— Ну вот. Теперь ты домашний.

Я не выдерживаю и тихо смеюсь. Григорий Андреевич бросает на меня быстрый взгляд, и в его глазах мелькает что-то мягкое.

— Так лучше? — спрашивает он у дочери.

— Да. Теперь можно чай пить и не быть начальником.

— Очень полезное уточнение, — говорит он.

Я снова пытаюсь подняться, но он тут же оказывается рядом.

— Лежите.

— Я хотела сесть…

— Зачем?

Он осторожно, но уверенно укладывает меня обратно на диван. Его ладонь касается моего плеча, и от этого простого прикосновения по коже проходит горячая дрожь. Он наклоняется ближе, трогает мой лоб тыльной стороной пальцев.

— Температуры, кажется, нет, — бормочет он.

Потом смотрит мне в глаза так внимательно, что мне хочется отвернуться.

— Вы очень бледная.

— Это освещение плохое, — слабо шучу я.

— Нет. Это вы упрямая.

Он берет мою руку. Так естественно, и ненавязчиво. Его пальцы бережно находят пульс на запястье, и я перестаю нормально дышать. По мне разбегаются тучи мурашек. Он смотрит на часы, считает, слегка нахмурившись.

— Пульс учащен, — констатирует он.

Еще бы ему не быть учащенным. Рядом с таким мужчиной! И давление у меня наверняка поднялось рядом с ним.

— Может, снова в больницу? — спрашивает он. — Я отвезу.

— Нет! — слишком поспешно отвечаю я. — Не надо. Правда. Мне уже лучше, просто слабость.

Он явно не в восторге от моего ответа, но спорить не успевает, потому что Аришка тянет его за рукав.

— Пойдем играть. Я сейчас достану игрушечный чайник и блюдца.

— Сейчас?

— Да. У меня гости есть. Ты и зайка. Мама болеет, она не может.

Он смотрит на меня, потом на ребенка.

— У меня, боюсь, совсем нет навыков чайной церемонии.

— Ничего, — великодушно говорит Аришка. — Я тебя научу. Только не проливай понарошку.

И тут мой начальник вдруг вспоминает:

— Подождите. Вот я — дурак! — хлопает он себя по лбу. — У меня еще кое-что есть.

Он идет к пакетам на кухню и возвращается с большой коробкой. Я даже с дивана вижу яркую упаковку и замираю.

— Это тебе, — говорит он Аришке.

Она сначала не верит, потом берет коробку обеими руками, заглядывает — и визжит так, что у меня звенит в ушах.

— Ку-у-укла!

Из коробки появляется роскошная кукла с целым ворохом одежды. Платья, туфельки, маленькая сумочка, какие-то заколки, расчески — все такое красивое, что я сама в детстве о подобном только мечтала.

— Боже, — шепчу я. — Григорий Андреевич, это слишком…

Он не отрывает взгляда от сияющей Аришки.

— Не слишком.

— Мам! — кричит дочь. — Смотри! Она настоящая принцесса! Ее зовут Алиса! Я так решила.

— Очень серьезное решение, — говорит мой начальник.

Аришка уже усаживает куклу на ковер.

— Алиса будет жить с нами. И дружить с зайцем. Только зайка иногда кусается, но это от любви.

— Ценная информация, — невозмутимо отвечает он.

— А еще ей нельзя кашу на голову. Это я один раз случайно сделала, — признается Аришка и шепотом добавляет: — зайцу на голову кашу пролила. Мама потом стирала. Три раза.

Я зажимаю рот рукой, чтобы не рассмеяться слишком громко. Даже Григорий Андреевич слегка отворачивается, но я вижу, как дрогнули его губы.

Он садится на корточки рядом с дочерью, помогает открыть коробку до конца, достает кукольное платье.

— Это вечернее или повседневное? — спрашивает он с серьезностью человека, обсуждающего контракт на миллионы.

— Это на работу, — поясняет Аришка. — Когда кукла начальник.

— А если она дома?

— Тогда на ней вот эти штаны.

Он тихо усмехается и бросает на меня короткий взгляд.

А у меня внутри что-то болезненно сжимается.

Потому что я смотрю на этого большого, сильного, безукоризненно одетого мужчину посреди нашей старой комнаты, с игрушечной куклой в руках, и не могу понять, как так выходит, что чужой человек проявляет к моему ребенку больше тепла и внимания, чем родной отец за все это время.

Антон ни разу не приносил Аришке игрушек. Ни разу не приехал просто так, чтобы узнать, как она. Ни разу не сел с ней на ковер, не выслушал ее важные трехлетние рассуждения про зайца и кашу. А Григорий Андреевич — приехал. Привез продукты, лекарства, куклу. Снял галстук по требованию трехлетней девочки. Сидит у нас на ковре и терпеливо участвует в чаепитии.

— Антонина, — тихо зовет он, поднимая на меня глаза. — Вы точно в порядке?

— Не знаю, — честно шепчу я.

Он медленно встает, подходит ко мне ближе.

— Тогда я побуду еще немного. На всякий случай.

— Тогда пойдемте ужинать. Все вместе. — заглядывает в комнату Маруська. — Я подогрею суп.