Глава 17

ГРИГОРИЙ

Утром я вхожу в офис в таком настроении, словно заранее предчувствую, что день будет мерзким. И не ошибаюсь. Стоит мне открыть дверь в приемную, как меня буквально прошибает раздражением. За столом Антонины сидит новая секретарша Ольга Соколова. Маленькая, светловолосая, с аккуратно собранными в хвост волосами, в строгой блузке, она поднимает на меня испуганные глаза и тут же вскакивает.

— Доброе утро, Григорий Андреевич, — торопливо говорит она. — Я уже пришла пораньше. Жду ваших приказаний.

Меня от ее слов передергивает еще сильнее, потому что я вижу, что на столе у Антонины все переставлено. Ручки стоят в другом стакане, папки сложены не так, ежедневник лежит слева, а не справа. Даже чашка исчезла, из которой Антонина пила кофе.

— Кто разрешил вам садиться сюда? — спрашиваю я слишком резко.

Ольга бледнеет.

— Я… я подумала, раз я теперь исполняю обязанности… Мне сказали, что это секретарский стол, и я…

— Это стол Антонины Александровны, — перебиваю я. — Моей главной помощницы. И трогать его не нужно.

Она судорожно сглатывает и опускает глаза.

— Простите. Я не знала.

— Теперь знаете. Немедленно верните все, как было. Все до мелочей. А себе закажите отдельный стол в отделе снабжения, кресло, компьютер, канцелярию — все, что положено. Составьте заявку и отправьте мне на подпись.

— Да, конечно, Григорий Андреевич. Простите еще раз.

Я уже собираюсь пройти в кабинет, но оборачиваюсь.

— И чашку тоже верните.

— Какую чашку? — тихо спрашивает она.

— Белую.

— Я ее убрала в шкаф, — шепчет Ольга. — Мне показалось, что она старая.

Я стискиваю зубы.

— Достаньте. И поставьте на место.

— Да.

Она говорит это так покорно, что на секунду мне становится неловко. Девчонка, видно, не наглая, просто растерянная. Но раздражение все равно не отпускает. Не конкретно на нее, а на сам факт, что на месте Антонины сидит кто-то другой. Что в приемной не слышно ее спокойного голоса. Что сегодня снова не она открывает мне график, не напоминает о встречах и не ставит кофе так, как я люблю — без лишних слов, будто чувствует настроение с порога.

Я захожу в кабинет и с силой бросаю планшет на стол. Работа не идет. Цифры расплываются перед глазами, отчеты кажутся бессмысленными. Каждые несколько минут я смотрю на телефон. Вчерашний вечер в квартире Антонины почему-то не выходит у меня из головы.

Ее маленькая однушка, детские игрушки на ковре, Аришка, которая болтает без умолку о своем зайце и кукле. Маруся, ставящая передо мной тарелку с супом. И сама Антонина — уставшая, бледная, с синяком у виска, но все равно собранная, все равно думающая не о себе, а о дочери.

Как же я вчера не хотел уходить! Вот просто не хотел, и все. Мне было хорошо там, в тесной кухне, где пахнет супом. Было хорошо слышать ее голос, слышать, как она благодарит меня за продукты и лекарства, хотя это такая мелочь. Я сидел дольше, чем следовало бы. И ушел только потому, что было уже поздно.

Я тянусь к телефону. Хочу набрать ее, спросить, как прошла ночь, не кружится ли голова, спала ли она вообще. Но в этот момент в приемной раздается громкий голос, и через секунду дверь моего кабинета распахивается без стука.

Так может себя вести только один человек. Мой отец.

Он врывается резко, как будто не в кабинет входит, а идет в атаку. Лицо красное, глаза злые. Даже не здоровается.

— Ты совсем рехнулся? — с порога бросает он.

Я медленно поднимаюсь из-за стола и смотрю на него, не понимая, с чего он завелся с самого утра.

— И тебе доброе утро.

— Не паясничай, Гриша! Ты вообще понимаешь, что натворил?

Я хмурюсь и смотрю на него холодно.

— О чем ты?

Отец зло выдыхает, будто мой вопрос только сильнее его раздражает.

— Имя Антон Березин тебе о чем-нибудь говорит?

На секунду я задумываюсь, а потом внутри все мгновенно становится на свои места.

— Допустим, — отвечаю я уже жестче. — И что дальше?

— Что дальше? — почти рычит он. — А дальше то, что его отец мне с утра названивает и орет так, что у меня голова трещит! У парня тяжелая травма головы, заявление в полицию уже подано, и все из-за того, что мой сын решил помахать кулаками!

— Это я ему еще мало врезал.

Отец делает шаг ко мне и почти шипит:

— Мало врезал? Да ты хоть знаешь, кто это такой? Ты хоть иногда думаешь, прежде чем лезть с кулаками?

— Думаю, — отвечаю я. — И именно поэтому лезу, когда какой-то ублюдок бьет женщину.

— Женщину? — он вскидывает руки. — Это его бывшая жена! Их семейные разборки! Не твое дело!

— Она моя секретарша, — цежу я. — И при мне этот псих ударил ее так, что она теперь на больничном с сотрясением. Если бы я не вмешался, он бы продолжил.

— Да что ты заладил — секретарша, секретарша! — орет отец. — У тебя этих секретарш десятки будут! Ты ради каждой будешь себе уголовку зарабатывать?

Я чувствую, как в груди поднимается глухая ярость.

— Не ради каждой. Ради той, которую при мне избивают, — говорю я. — И если тебе это кажется пустяком, то у нас с тобой очень разные представления о морали.

Он смотрит на меня так, словно перед ним не сын, а чужой человек.

— Нет, это у тебя крыша поехала, — цедит он. — Ты всегда был упрямым, но сейчас просто ищешь себе проблемы. Тебе мало бизнеса? Мало ответственности? Надо обязательно влезть в грязную семейную драку и превратить ее в скандал?

— Грязную драку устроил не я.

— Именно ты! — рявкает отец. — И теперь мне разгребать последствия!

Я хмурюсь.

— Тебе? С каких пор?

— С таких! Потому что фамилия у нас одна! Потому что каждый твой идиотский поступок бьет и по мне тоже!

В приемной становится подозрительно тихо. Наверняка Ольга все слышит и сидит, не шевелясь. Мне плевать.

— Я не собираюсь извиняться за то, что остановил подонка, — говорю я.

Отец зло смеется — коротко, без веселья.

— Остановил? Ты что, рыцарь? Спаситель униженных и оскорбленных? Или… — он прищуривается и смотрит на меня особенно пристально. — Или ты в нее влюбился?

Я молчу. Буквально секунду. Но ему хватает и этой секунды.

— Вот оно что, — протягивает он с презрением. — Совсем сдурел. В секретаршу свою втюрился?

— Следи за словами, — тихо говорю я.

— А что такого? — он подходит почти вплотную. — Я тебе правду говорю. Такие женщины всегда одинаковы. Сначала одного богатого мужика выбирают, потом второго. Она за Антона вышла, теперь тебя вокруг пальца обводит.

— Замолчи.

— Что, неприятно? А мне неприятно, что мой взрослый сын ведет себя как мальчишка! Она тебя охмуряет, а ты и рад. Пожалел бедную овечку?

Я уже не сдерживаюсь.

— Ни одного слова больше о ней, — произношу я жестко. — Ты ее не знаешь.

— А ты, конечно, знаешь? — язвит отец. — Что ты о ней знаешь, кроме того, что она смазлива на лицо и умеет строить из себя жертву?

Я вспоминаю Антонину — как она, едва держась на ногах, отказывается от лишней помощи, чтобы не быть никому обязанной. Как годами молча тянет на себе ребенка, работу и спасается от мужа-урода, лишь бы дочь была в безопасности. И меня буквально трясет от отцовских слов.

— Я знаю достаточно, чтобы понимать: она не такая, как ты говоришь, — отвечаю я. — И я знаю, что она никогда ни о чем меня не просила. Ни намека, ни попытки сблизиться. Ничего. Так что не смей нести эту грязь.

Отец отступает на шаг и качает головой.

— Господи, какой же ты идиот. Не думал, что доживу до дня, когда ты потеряешь голову из-за секретарши.

— Если ты пришел только за этим, разговор окончен.

— Не окончен! — снова вскипает он. — Ты сейчас же поговоришь с этим Березиным и его отцом. Уладишь все. Оплатишь лечение, Попросишь их забрать заявление, сделаешь так, чтобы это не вышло наружу.

— Нет.

Он смотрит на меня в упор.

— Что значит — нет?

— То и значит. Я не буду договариваться с человеком, который избивает женщин.

— Да мне плевать, кого он там избивает! — срывается отец. — Мне важно, чтобы ты не утопил компанию в скандале!

От его слов меня прошибает ледяной ясностью. Вот в чем дело. Не в морали, не в правде, не в том, кто виноват. Только в репутации.

— А мне не плевать, — говорю я. — И в этом, видимо, между нами разница.

Он долго смотрит на меня, тяжело дыша. Потом зло дергает ворот пиджака.

— Ты пожалеешь об этом, Григорий.

— Возможно, — отвечаю я. — Но не о том, что врезал Антону.

Отец еще секунду стоит, будто ждет, что я все-таки одумаюсь. Но я молчу. Тогда он резко разворачивается, распахивает дверь и выходит так, что она ударяется о стену.

Через минуту в приемной слышится его тяжелый шаг, потом хлопает входная дверь.

Тишина.

Я медленно опускаюсь в кресло и провожу ладонью по лицу. В висках стучит. Через несколько секунд в дверь робко стучат.

— Войдите.

На пороге появляется Ольга. Она держит в руках блокнот и боится вздохнуть.

— Григорий Андреевич… простите. Я не вовремя, наверное.

— Говорите.

— Я вернула все на стол, как было. Чашку тоже. И… — она запинается. — Я составила заявку в снабжение. Вы не могли бы подписать?

Я смотрю на нее. Девушка явно перепугана. Но глаза честные, и голос тихий.

— Давайте.

Она подходит, кладет лист передо мной. Я быстро ставлю подпись.

— Спасибо, — говорит она и уже пятится к двери, но останавливается. — И… если я что-то делаю не так, вы говорите, пожалуйста. Я правда пока многого не знаю.

Я вздыхаю. Раздражение немного отпускает.

— Знаю. Разберетесь со временем.

Она чуть удивленно кивает.

— Я постараюсь.

Когда Ольга уходит, я снова беру телефон. На этот раз не колеблюсь ни секунды. Мне плевать на отца, на Березина, на заявление и на весь этот шум. Сейчас для меня важно только одно — услышать голос Антонины и понять, что с ней все в порядке.