Глава 5

— Ты будешь ужинать? Мы там…

— Нет, я поел, — не дает договорить и перебивает. — Еще что-то?

Застываю от неожиданного ответа. Я вроде ничего плохого и не сделала. Что он сказал, выполняла.

— Если захочешь, я оставила на плите.

— Хорошо, — кивает, отворачивается. Что-то перебирает. Я не ухожу, ищу момент, чтобы спросить о елке. — Что? — снова поднимает на меня глаза.

Выдыхаю. Уже догадываюсь, что скажет “нет”… не то настроение у него, и дело может и не во мне, но все же…

— Рома, а ты не ставишь на Новый год елку?

— Нет.

— А можно…

— Нельзя. Ты тут временно и не надо свои правила устанавливать.

Сжимаю губы, молча выдыхаю и выхожу.

Свои правила… С каких пор это елка стала моими правилами? Где вообще эти правила прописаны? Меня с уставом никто не ознакомил.

Понятно.

Не говорю, конечно, но взглядом показываю.

Ромашка сидит на окне в гостиной, дует на стекло и рисует елку пальчиком. Так, мы можем купить втихаря от Ромы небольшую елку и поставить у себя в комнате. Сантиметров на пятьдесят. И гирлянду небольшую закажу. Думаю, на это его можно будет уговорить.

— Маш, пойдем в комнату, — зову ее.

— Мамацька исё цють-цють на огонёцьки посмотим.

Ей же много не надо. Гирлянда в соседнем доме видна только с торца крыши, но, глядя на Машу и ее искренний восторг, тоже улыбаюсь.

— А Дед Моез нам ёку пивизет?

Дед Мороз не в духе.

— Давай мы в комнате у нас поставим небольшую елочку?

— Я хатю башую. Тогда много кафетак Санта пинесет.

— Он и под маленькую много принесет. Ему главное, чтобы была.

Я уже жалею, что сама сказала, что тут дед Мороз приносит подарки под елку. Вернулись бы к легенде с сапожками. Положила бы туда подарок.

Нет, Варвара решила приобщить ребенка к местной культуре. Дед Мороз, подарки под елку, Новый год.

Я сажусь в кресло, стоящее в тени, достаю телефон. Буду искать елку. Сложность только в том, как незаметно ее пронести в дом, если мне и выходить нельзя.

Рома выходит из кабинета, наливает себе на кухне воду. Еду мою не ест. Может, правда, не голоден, а может, принципиально.

У нас обоюдные претензии друг к другу, и пока они просто глубоко зарыты. Но когда-то может и прорвать. Я научилась сдерживаться и первой точно ничего не начну. Мне нужна защита сейчас.

Рома возвращается к себе, но на полпути тормозит, смотрит на Машу и идет к ней. Я гашу экран, чтобы не светиться. Включаю камеру.

— Что там смотришь? — Рома наклоняется к Маше.

— Огонётьки. Такии касивые. Ёма, а давай тозе кьютим?

— Включить гирляндку? — переспрашивает у нее. Маша кивает в ответ. — У меня нет, Ромашка.

Сердце ёкает, когда он так ее называет.

Я много раз представляла каким бы он был отцом. Наверное, хорошим, если бы хотел ребенка. Или не очень, потому что с такого папаши, как у него, какой можно пример взять?

Рома присаживается на край подоконника и смотрит с Машей в окно.

— А давай я Санту попошу, он тебе аганёцьки подаит. А ты их кьютишь.

Рома усмехается.

— У нас тут не Санта, а дед Мороз.

— Я знаю, мама говоит, что ёку ставить незя, а без нее Моёз не пинесет кофетки и огонёцьки. А Санта кинет в тубу.

Рома снова улыбается, прикусывает губу.

— Ладно, куплю тебе елку.

— Уя!

Маша на эмоциях поднимается на коленки и обнимает Рому. Он неловко приобнимает ее одной рукой. Держит, чтобы не упала.

— Ёма, — отстраняется, — тока бофую. — Рома закатывает в ответ глаза.

У меня скручивает внутри от того, какие они. Все накопленное напряжение за годы сбрасывается. Я не могу оставить слезы. Все могло быть по-другому. Мы могли бы и не расставаться.

Если бы не я.

И не он.

Если бы мы поискали другой выход.

Хотя кому я вру? Не было бы по-другому. На одной страсти далеко не уедешь. Она все равно когда-то пошла бы на спад. Как сейчас.

Обнажились бы ценности и цели. А они, как оказалось, разные.

Я выключаю камеру, поднимаюсь и ухожу в комнату.

Мне тупо хочется спрятаться ото всех и прореветься. Прошлого не изменить, поступки не исправить, чувства не вернуть…

— Варя, — шаги в мою сторону. Я быстро открываю полку комода, вытираю слезы, копаюсь в вещах, имитирую занятость. — Слышишь? — Рома появляется в дверях.

— Да, — киваю, но на него не смотрю.

— Ладно, я куплю ей елку.

Я прикрываю глаза и улыбаюсь сама себе. Я знала, что он не такой уж плохой, как хочет казаться.

— Спасибо, украдкой смотрю и снова утыкаюсь в вещи.

Смотрит на меня, видел же, что плакала. Только бы не подумал, что из-за елки или из-за него, спасает только звонок его мобильного. Рома смотрит на экран, но не спешит отвечать. Сначала отходит от моей комнаты, но я-то слышу в коридоре его:

— Привет, Юль.

Юля значит…

Время лечит, это про меня. Уже болит гораздо меньше. И он, молодец, что не зацикливается и встречается с тем, с кем ему хорошо. И даже поэтому я не уверена, что стоит лезть со своей правдой. Это снова перевернет наши жизни. А кому из нас это сейчас надо? Все, что хочу я, — это помощи сейчас и защиты. Дальше я справлюсь сама, как и все эти годы.

У меня есть дочка. Есть ради кого жить и есть с кем быть счастливой.

Сегодня на завтрак готовлю омлет. Опять делаю на троих. К ужину он не прикоснулся. В любом случае не пропадет. Просто буду готовить меньше.

Зато когда Рома появляется на кухне в одной футболке и боксерах, я прихожу в легкое бешенство. Благо, замечаю его раньше, чем Ромашка и преграждаю ему путь, разворачиваясь к Маше лицом, к Роме спиной.

— Что? — слышу за спиной.

— Кушай, Маш, — улыбаюсь дочке и разворачиваюсь к Роме уже с противоположным по эмоциям выражением лица. — Ты не мог бы, — опускаю глаза вниз, до этих самых боксеров, потом опять взгляд вверх, — одеться?

— Я в своем доме, хожу, как хочу.

Выдыхаю, успокаиваясь.

— Ты ходи, но это уже слишком…

— Это физиология, как будто ты не знаешь, что у мужчин по утрам сто… — Я закрываю ему рот ладошкой, не даю договорить.

— Мне плевать на твою физиологию, но ты мог бы ее прикрыть, чтобы у моей дочери не было лишних вопросов. А она, поверь, их задаст и ты будешь чувствовать себя неловко.

Кожа на ладошке касается его губ, теплого дыхания.

На секунду замираем. Я первый раз его так касаюсь спустя четыре года. И тут же одергиваю руку.

— Вся в маму? — Смотрю на него вопросительно. — Тоже любит задавать неудобные вопросы?

Вот так просто берет меня и в прошлое. Без предупреждения, без подготовки. Мои неудобные вопросы, как мне кажется, сближали нас тогда. Даже раскрывали что-то друг о друге.

— Достаточно просто надеть штаны, — говорю ему шепотом. — Пожалуйста. Она маленькая девочка. Ей пока рано это знать.

Что-то в моей фразе ему кажется смешным и даже двусмысленным, наверное, потому что Рома усмехается.

— Ладно, оденусь, с тебя тогда завтрак.

Разворачивается и идет к себе.

— Спасибо, — кидаю вдогонку и отворачиваюсь, чтобы не рассматривать его. Нечего на чужих мужчин глазеть.

Бергман, конечно, молодец. Елку пообещал, но когда, не сказал. В итоге мой ребенок до вечера просидел на подоконнике и ждал елку. А параллельно закидывал меня вопросами: “а когда”, “а большая”, “а можно украсить игрушками”, “а гирлянды будут”? К вечеру у меня уже голова от этого всего взрывалась.

Я бы скорее сама заказала, но раз он пообещал, не вмешиваюсь.

Я заканчиваю ужин, когда в окне наконец моргают фары, Рома возвращается с работы и я очень надеюсь, что так поздно, потому что он заехал за елкой.

— Ёма идет!

Маша спрыгивает с подоконника и стоит под дверями, ждет его. Я вытираю руки полотенцем. Выключаю плиту. Иду помогать с елкой.

Но Рома заходит в дом с пустыми руками. Ни елки, ни шариков, ни-че-го. От слова “совсем”.

Маша надувает губы, начинает часто дышать.

— Привет, — Рома здоровается с ней и раздевается.

Маша не истерит, смотрит на него, следит за каждым действием, трет руки одна о другую. Нервничает. Ждет…

Рома разувается, не замечает вообще, что у ребенка внутри творится. Или это такая шутка? Он может, конечно. Но уже не смешно, если у нее начнется истерика.

Весь где-то в своих мыслях, забирает свою сумку и делает шаг в сторону своего кабинета. Серьезно? Это все? Привет?

По нашему молчанию понимает, что не так что-то. Тормозит. То на Машу смотрит, то на меня.

— Что уже наделали? — кивает мне.