15. У меня крыша поехала, Андрюша

— Андрюша, — сказал он хрипло. — Сынок… Я вернулся.

Я замер. Голос… Этот голос я не слышал восемь лет. С тех пор, как он уехал «на неделю» в Германию и пропал.

— Папа? — выдохнул я.

Старик кивнул и вдруг закашлялся. Сильно, надрывно, держась за грудь.

— Прости, что так… — прохрипел он. — Мне некуда идти. И, кажется, я скоро умру.

Девочки прижались к моим ногам. Вера смотрела на незнакомца с любопытством, Варя — с испугом.

— Пап, — прошептала Варя. — Это твой папа?

— Да, доча. Это мой папа. Ваш дедушка.

Я стоял между своим прошлым и будущим. Между отцом, который бросил нас восемь лет назад, и дочерьми, которые смотрели на меня с надеждой и страхом.

И не знал, что делать.

— Заходи, — сказал я наконец. — Поговорим.

Старик кивнул, подхватил чемодан и, пошатываясь, пошел к дому.

— Пап, — шепнула Вера. — А он злой?

— Не знаю, доча. Но он твой дедушка и он болен.

— А мы его вылечим? — спросила Варя.

Я посмотрел на них. На своих маленьких защитниц, которые еще час назад сражались с мальчиками за совочки, а теперь готовы лечить чужого старика.

— Посмотрим, — ответил я. — Всему свое время.

Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

В прихожей стоял мой отец. Постаревший, сгорбленный, с трясущимися руками. Тот самый человек, который научил меня ездить на велосипеде, который таскал меня на плечах в зоопарк, который исчез восемь лет назад без единого звонка. Словно меня никогда не существовало.

— Проходи, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В гостиную.

Девочки жались к моим ногам. Вера смотрела на деда с любопытством, Варя — с подозрением. Жужа выскочила из переноски и принялась обнюхивать чемодан — проверяла, нет ли там новых туфель.

— Девочки, — сказал я. — Идите в свою комнату. Поиграйте пока.

— Но пап… — начала Вера.

— Идите. Мне нужно поговорить с дедушкой.

Они переглянулись, но послушались. Варя на прощание показала деду язык, маленькая защитница. Я сделал вид, что не заметил.

Мы прошли в гостиную.

Отец сел на краешек дивана, поставил чемодан у ног. Я сел в кресло напротив. Жужа устроилась у моих ног, готовая в любой момент защитить хозяина.

Тишина была тяжелой, как бетонная плита.

— Ты как нашел нас? — спросил я, пытаясь разрядить обстановку и начать с чего-нибудь легкого.

— Я всегда незаметно следил за тобой… оттуда, — хрипло ответил отец. — Знал, что ты делаешь, где живешь с кем.

— А позвонить не думал?

Он опустил голову.

— Не смог. Думал, пошлешь.

— Правильно думал, — сказал я жестко.

Отец поднял глаза. В них была такая боль, что у меня внутри что-то дрогнуло.

— Андрюша… я знаю, что виноват. Я все понимаю. Но дай мне сказать. Пожалуйста.

Я молчал. Он воспринял это как согласие.

— Ты помнишь, когда мама умерла?

Я помнил. Мне было двадцать семь. Мама ушла быстро, рак поджелудочной за три месяца. Отец держался, как кремень. Организовал похороны, поминки, ни разу не заплакал при мне. А через полгода сказал, что уезжает в Германию. «На неделю, по делам».

— Я не в Германию поехал, — сказал отец. — Я в клинику лег. Психиатрическую.

Я смотрел на него, не веря своим ушам.

— Что?

— У меня крыша поехала, Андрюша. После маминой смерти. Я держался, держался, а потом… перестал спать. Начал видеть ее по ночам. Говорить с ней. На работе поняли, что я неадекватный. Предложили уволиться по-хорошему или лечь в клинику. Я выбрал клинику.

— Почему ты мне не сказал?

— А что бы я сказал? «Сын, у твоего отца шизофрения»? Ты молодой, у тебя карьера, девушка… Юля тогда появилась. Я не хотел тебя грузить.

— Восемь лет! — я вскочил. — Восемь лет, папа! Я думал, ты умер! Я искал тебя! По моргам ездил, в полицию заявления писал!

Отец закрыл лицо руками. Плечи его затряслись.

— Не мог я, — глухо сказал он. — Первый год вообще ничего не соображал. Меня на лекарства посадили, я как овощ был. Потом полегче стало, но стыдно было. Думал, выйду, позвоню. А годы шли… И чем дольше молчал, тем страшнее было позвонить.

— А сейчас? — я остановился перед ним. — Сейчас почему приехал?

Отец поднял голову. Лицо мокрое от слез.

— Сказали, жить осталось полгода. Может, год, если повезет. Цирроз. Печень отказала. Я подумал: хочу увидеть сына… и внучек. Хоть одним глазком.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри все переворачивается. Злость, обида, жалость, любовь — все перемешалось в один огромный ком, который душил меня.

— Ты пил, что ли? — спросил я.

— Ага, — кивнул он. — В клинике не давали, а как вышел… Запил. От тоски. От одиночества. Глупо, знаю. Но поздно уже было.

Он закашлялся. Долго, надрывно, хватаясь за грудь. Я машинально налил воды из графина, протянул ему. Он взял стакан дрожащими руками, отпил, поставил на столик.

— Спасибо, сынок.

Я сел обратно в кресло. Жужа ткнулась носом в мою руку, видимо, поддержать.

— И что ты теперь хочешь? — спросил я.

— Не знаю, — честно сказал он. — Думал, просто попрощаться. А теперь сижу здесь, смотрю на тебя, на дом этот… и понимаю, что умирать не хочется. Хочется побыть с тобой. С девочками, — он посмотрел в сторону коридора, где слышался смех девочек, — хоть немного.

— Ясно.

— Красивые у тебя дочки, — сказал он. — На маму твою похожи. Особенно та, что с бантиком.

— Варя, — машинально поправил я. — Вера в джинсах.

— А я и не знал, что у тебя близняшки, — отец слабо улыбнулся.

— Пап, — я подался вперед. — Ты должен был мне сказать. Должен был! Я бы приехал. Помог. Поддержал. А ты… ты бросил меня одного!

— Прости, — прошептал он. — Прости, Андрюша. Я слабак. Струсил. Не думал, что так оно все будет.

Я смотрел на него. На этого старого, больного человека, который когда-то казался мне самым сильным в мире. Который учил меня не сдаваться, держать удар, быть мужиком. А сам сдался.

— Где твои вещи? — спросил я.

— В чемодане все.

— Мало?

— А что мне надо? Трусы, носки, две рубашки. И фотография мамы.

Он достал из кармана потертое фото матери. Она там молодая, красивая, смеющаяся. Такое же фото стояло у меня на столе в кабинете.

Я встал. Подошел к окну. Смотрел на темнеющее небо и пытался собрать мысли в кучу.

Что делать? Выгнать? Имею полное право. Восемь лет молчания, восемь лет боли, восемь лет вопросов без ответов. Он не звонил, не писал, не давал о себе знать. Я похоронил его мысленно. Оплакал. Простился.

А он жив… и теперь умирает.

— Андрюша, — тихо сказал отец. — Я не прошу прощения. Понимаю, что не заслужил. Я только прошу… дай мне пару дней. Посмотрю на внучек, на тебя… и уеду. В хоспис какой-нибудь. Есть же хосписы?

Я обернулся.

— Ты собрался умирать в хосписе? Один?

— А где еще? — он развел руками.

— Не на улице же.

Я смотрел на него и вдруг увидел не того, кто бросил меня. Я увидел старика. Больного, напуганного, одинокого. Моего отца.

— Жить будешь здесь, — сказал я.

Он поднял голову, не веря.

— Что?

— Здесь. На первом этаже есть комната. Рядом туалет, ванная. Девочкам скажу, что дедушка приехал. Болеет, но лечится.

— Андрюша… — голос его сорвался.

— Но, папа, — я подошел и сел рядом. — Если ты снова исчезнешь, я тебя убью. Честное слово. Своими руками.

Он вдруг улыбнулся. Сквозь слезы, но улыбнулся.

— Ты всегда умел прощать, сынок. Весь в мать.

— Я не простил, — отрезал я. — Я просто даю тебе шанс. Последний. И советую тебе его не проебать.