21. Прости меня, дочка

— Мам, подожди меня в машине, — сказала я. — Мне нужно кое-что закончить.

Мама посмотрела на меня долгим взглядом, но она не стала спорить.

— Не задерживайся, — только и сказала она и нажала на кнопку лифта. — Я подожду тебя внизу.

Я стояла перед массивной дубовой дверью и чувствовала, как колотится сердце. Глубокий вдох-выдох. Я открыла дверь и вошла.

Виктор Сергеевич поднял голову от бумаг. В его глазах мелькнула тень надежды, которую он тут же спрятал.

— Юля? — он приподнялся из-за стола. — Что-то забыла?

— Нет, — я прошла в центр кабинета и остановилась напротив него. — Я пришла спросить тебя кое о чем.

Он сел обратно в кресло, жестом приглашая меня сесть напротив. Я не села.

— Почему ты не вернулся? — спросила я. — Не через год, не через пять, не через десять. Ты знал, где мы живем. Знал мой телефон. Мама никогда не меняла номер. Почему ты не позвонил?

Он молчал. Смотрел на свои руки, лежащие на столе. Руки были красивыми, ухоженными, с дорогими часами на запястье.

— Боялся, — наконец сказал он.

— Чего?

— Твоего взгляда. Вот такого, как сейчас.

Я усмехнулась.

— И что, двадцать пять лет боялся? Это не трусость. Это… даже не знаю, как назвать.

— Трусость, — тихо повторил он. — Ты права. Это самая обычная трусость. Сначала я боялся, что ты меня не простишь. Потом боялся, что простишь слишком легко, а я этого точно не заслуживаю. Потом, что опоздал, что ты уже выросла и я тебе не нужен. А потом годы шли, и каждый новый год молчания делал следующий звонок все страшнее.

— Ты знаешь, что я вышла замуж?

— Да.

— Знаешь, что у меня родились дочери?

— Да.

— И ты даже не пришел посмотреть на них? Издалека? Хотя бы раз?

Он поднял на меня глаза. В них стояли слезы.

— Приходил, — сказал он.

Я замерла.

— Что?

— Четыре года назад. Родильный дом. Я стоял на улице, смотрел, как твой муж выносит девочек к машине. Ты была такая красивая, с букетом цветов в руках. А я стоял за углом, как вор.

— Ты… — я не могла подобрать слов. — Ты был там?

— И на твоей свадьбе был. Стоял у входа в ЗАГС, смотрел, как ты выходишь в белом платье. Ты улыбалась. Я не видел тебя такой счастливой никогда. Подумал, что если я войду, ты перестанешь улыбаться. И не вошел.

Я смотрела на этого человека, который описывал мою жизнь, как чужую. Который был рядом, но недосягаем. Который выбирал быть зрителем, а не участником.

— Ты не имел права, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Ты не имел права выбирать за меня. Ты решил, что я не захочу тебя видеть, и даже не спросил. Ты решил, что мое счастье без тебя, и даже не попытался войти. Это не забота, это… это…

Я замолчала, потому что слова кончились, а слезы начались.

— Это эгоизм, — закончил за меня он. — Самый страшный эгоизм прикрытый заботой. Я убеждал себя, что так будет лучше для тебя. Но на самом деле я просто боялся. Боялся, что ты скажешь «уйди». Боялся, что посмотрю в твои глаза и увижу там ту же боль, что была, когда я уходил.

— Ты видел эту боль? — я шагнула к нему. — Ты хоть раз подумал, что я чувствовала? Мне было пять, папа. Пять лет. Я проснулась утром, а тебя нет. Мама сказала, что ты уехал по делам. Я ждала тебя с игрушками, с рисунками, с пятерками! Я ждала тебя на каждом утреннике, на каждом выпускном! Я ждала, когда выйду замуж, что ты придешь и поведешь меня к алтарю! А ты стоял за углом, как…

Я кричала. Я не хотела кричать, но голос вырывался сам.

Он молчал, но я видела, как по его щекам текут слезы.

— Ты знаешь, что я не хотела детей? — спросила я сквозь слезы. — Я боялась, что стану такой же, как ты. Что не смогу любить, что брошу, что сделаю им больно. Я три года не могла решиться на беременность, потому что боялась повторить твою ошибку.

Он закрыл лицо руками. Плечи его тряслись.

— Прости, — выдохнул он. — Прости меня, дочка. Я не знал. Я не знал, что ты…

— Ты ничего не знал, потому что тебя не было рядом, — процедила я сквозь зубы и вытерла слезы. — Ты ничего не знал о моей жизни. О моих страхах. О моих победах. Ты не знал, что я родила двойню и чуть не умерла от потери крови. Ты не знал, что я четыре года тащила семью одна, пока Андрей ездил по командировкам. Ты не знал, что я чуть не развелась с ним две недели назад. Ты ничего не знал, папа. Потому что тебя не было.

Я села в кресло напротив него. Силы кончились. Слезы тоже кончились. Осталась только пустота.

— Но я пришла к тебе, — сказала я тихо. — Пришла просить денег для чужого человека. Не для себя. Не для дочерей. Для отца моего мужа, которого я знаю всего неделю. Понимаешь, как это странно? Я могу просить для чужого, но не могу просить для себя. И не могу простить своего отца.

Он поднял голову. Лицо мокрое, глаза красные.

— А если я не попрошу прощения? — спросил он. — Если я просто… попрошу разрешения быть рядом? Не ради того, чтобы стать хорошим отцом. Я уже опоздал с этим. Но хочу видеть, как растут твои дочери. Хочу знать, что у тебя все в порядке. Хочу, чтобы, когда ты злишься на мужа или радуешься за детей, у тебя был кто-то, с кем можно разделить и радость, и гнев. Я не прошу близости. Я прошу просто… быть рядом.

— То есть ты хочешь быть дедушкой, но не хочешь быть отцом?

— Я хочу быть тем, кем ты позволишь, — тихо сказал он. — Если ты разрешишь быть только дедушкой для внучек, я буду дедушкой. Если разрешишь иногда заезжать на чай, буду заезжать. Если скажешь уйти и больше не появляться, уйду. В этот раз — уйду, но хотя бы спрошу.

Я смотрела на него. На этого чужого человека, который вдруг стал живым. Который был на моей свадьбе, но не вошел. Который стоял у роддома, но не подошел. Который двадцать пять лет выбирал быть зрителем, а теперь, кажется, готов выйти на сцену.

— Я не могу тебя простить, — сказала я. — Пока не могу. Может быть, никогда и не смогу.

— Я понимаю.

— Но я могу дать тебе шанс. Один. Если ты его упустишь, второго не будет. Я не позволю тебе сделать больно моим дочерям. Если ты исчезнешь снова, если пропустишь один их день рождения, если сделаешь им больно… я сотру тебя из нашей жизни. Окончательно. Бесповоротно. Ты меня понял?

— Понял, — кивнул он.

— И еще одно, — я поднялась. — Деньги, которые ты дал, это не плата за вход. Я не продаю свои чувства и не торгую дочерьми. Ты помог, и я тебе благодарна. Но наши отношения не будут строиться на деньгах.

— Я знаю, — сказал он, тоже вставая. — Я и не предлагал.

— Тогда… — я замялась. — Приезжай через две недели. Когда Роман Иванович ляжет на лечение. Я познакомлю тебя с внучками.

Он шагнул ко мне. Сделал движение, будто хотел обнять, но остановился, глядя в мои глаза.

— Можно? — спросил он.

Я не ответила. Сделала шаг сама. Обняла его.

Он был таким же, как в моей памяти. Пах тем же табаком и чем-то еще, родным, забытым. И плакал, как маленький, уткнувшись в мои волосы.

— Прости меня, дочка, — шептал он. — Прости меня, глупого.

Я ничего не ответила. Просто стояла и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не прощение… еще нет. Но первый шаг к нему.

Я отстранилась и пошла к двери, уже взялась за ручку, когда он окликнул меня.

— Юля?

— Да?

— Спасибо тебе, — он улыбнулся сквозь слезы. — За то, что пришла. За то, что дала мне шанс.

Я посмотрела на него. На своего отца, который двадцать пять лет выбирал страх вместо меня. И вдруг поняла, что больше не злюсь. Во всяком случае, не так сильно, как раньше.

— Ты знаешь, — сказала я. — Мама говорила, что ты вернешься. Все эти годы она говорила: «Он вернется. Он же твой отец». Я не верила, а она да.

— Твоя мать… — он замолчал, сглотнул. — Она необыкновенная женщина.

— Знаю, — я открыла дверь. — До встречи, папа.