22. Ты дал мне жизнь, отец!

Юля с тещей вернулись из Москвы под вечер. Я слышал, как хлопнула дверь машины в гараже, как теща Галина что-то тихо сказала дочери.

Но выходить не стал — отец попросил разрешения уложить девочек сам, и я нехотя согласился. Стоял в коридоре, прислушивался к голосам из детской, и чувствовал, как внутри нарастает напряжение.

Потом на лестнице заскрипели ступеньки. Юля поднялась, усталая, бледная, с каким-то странным спокойствием в глазах.

— Как съездили? — спросил я.

— Нормально, — ответила она. — Деньги завтра будут на счету.

Она прошла на кухню. Я пошел следом. Мы сели за стол, и она положила перед собой чек, глядя на него, как на заклятого врага.

— Андрей, — сказала она тихо. — Я его видела.

— Поговорили? — осторожно спросил я.

— Да. — Она подняла на меня глаза. — Он… он оказался не монстром. Просто трусливым, глупым, одиноким человеком, который боялся подойти ко мне двадцать пять лет.

Я сел напротив.

— Ты хочешь, чтобы я его увидел?

— Не сейчас. Может быть как-нибудь. — Она вздохнула. — Сейчас я хочу, чтобы ты понял: деньги, которые он дал это не подарок. Это не плата за то, что он теперь будет в нашей жизни. Я взяла их не для того, чтобы быть ему обязанной.

— Юль…

— Я взяла их для нас, — перебила она. — Для тебя. Чтобы ты не винил себя всю жизнь, если с твоим отцом что-то случится. Чтобы наши дочери знали: семья не бросает своих. Даже если кто-то когда-то ошибся. Даже если кто-то уходил и возвращался.

Она смотрела на меня, и я вдруг понял, какую боль она пережила. Не за моего отца, а за своего. Которого не было рядом на ее свадьбе, на рождении детей, на всех важных моментах ее жизни.

— Спасибо тебе, — сказал я. — За то, что сделала это. За то, что вообще поехала.

— Я не ради тебя поехала, — она усмехнулась. — Я ради себя поехала. Понимаешь, я носила эту боль внутри двадцать пять лет. И сегодня я ей посмотрела в глаза. И оказалось, что она не такая страшная, как я думала.

Я взял ее за руку.

— Ты смелая. Самая смелая женщина, которую я знаю.

— Дурак, — она улыбнулась, и впервые за весь вечер в ее глазах появился свет. — Пойду проверю девочек.

— Отец их уложил.

— Уложил? — удивилась она. — Роман Иванович?

— Сам вызвался, — покачал я головой, — я не стал отказывать.

Она покачала головой, но наверх не пошла. Осталась на кухне, смотрела в окно на темнеющее небо.

— Странно, — сказала она. — Еще месяц назад я думала, что у нас самая обычная семья. Муж пропадает на работе, дети орут, теща ворчит. А теперь… твой отец, мой отец, деньги, больница… Как будто в другой мир попали.

— Ничего, — я обнял ее. — Справимся.

— Знаю, — она прижалась ко мне. — Иди проверь своего отца. А то он там, наверное, уже чемодан собрал от переживаний.

Я усмехнулся. Но смех вышел нервным.

— С чего ты взяла?

— По глазам вижу. Иди, Андрей. Поговори с ним.

Я поднялся наверх. В коридоре было темно, только из-под двери отца пробивалась полоска света. Значит, не спит.

Я постучал. Тишина. Постучал еще раз.

— Пап, ты не спишь?

Молчание. Я толкнул дверь. Кровать аккуратно застелена, на стуле сложена пижама. Отец сидит в кресле, собранный, в том самом галстуке, в котором утром ездил в больницу. Чемодан на полу. — Ты куда? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Отец поднял глаза. Лицо серое, глаза красные.

— Ухожу, сынок. Не могу я тут оставаться.

— Это еще почему?

— Деньги эти. Три миллиона. — Он сглотнул. — Я узнал, откуда они. Твоя жена к своему отцу ездила. Которого не видела двадцать пять лет. Ради меня. Чужого старика.

— Пап…

— Я не имею права их брать, Андрей, — голос его дрогнул. — Я тебя бросил, сынок. Восемь лет назад уехал и даже не позвонил. Я ничего тебе не дал. Ни помощи, ни совета, ни поддержки. Ни одного рубля на твою учебу, на свадьбу, на детей. Я ничего тебе не дал, а теперь ты хочешь, чтобы я взял у твоей жены три миллиона?

Он шагнул к двери, но я встал между ним и выходом.

— Ты дал мне жизнь, отец, — сказал я. — Этого достаточно. Этого более чем достаточно.

— Не надо, Андрюша…

— Нет, ты послушай. — Я взял его за плечи, развернул к себе. — Ты был рядом, пока я рос. Ты научил меня ездить на велосипеде, водить машину, держать молоток. Ты водил меня в зоопарк, в кино, на футбол. Ты был моим отцом, пока мама была жива. А когда она умерла, ты сломался. Это случилось не потому, что ты меня не любил. А потому, что любил слишком сильно и не смог справиться с болью.

Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слезы.

— Я не ищу оправданий, — продолжал я. — Ты сделал больно. Очень больно. Я искал тебя по моргам, папа. Я думал, что ты мертв. Я ненавидел тебя за то, что ты бросил меня одного. Но я не перестал тебя любить.

Он всхлипнул.

— Теперь ты вернулся. Ты болен. И если я сейчас позволю тебе уйти, я никогда себе этого не прощу. Ты меня слышишь? Никогда.

— Андрей…

— Останься, папа. Останься и дай мне шанс быть рядом. Дай мне шанс помочь тебе. Пожалуйста.

Он закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Я обнял его, как когда-то в детстве, когда он обнимал меня после ночных кошмаров.

— Я испугался, — глухо сказал он. — Когда узнал, откуда деньги. Подумал, что не имею права. Что я не заслужил…

— Не заслужил, — согласился я. — Никто из нас не заслуживает прощения. Но мы его даем. Потому что мы семья.

Он плакал, уткнувшись мне в плечо, как ребенок.

Мы стояли в комнате, обнявшись, и я чувствовал, как его кости выпирают сквозь тонкую рубашку. Какой же он худой. Какой же он старый.

— Пап, — сказал я. — Ты будешь жить здесь. Мы найдем врачей, сделаем операцию, вылечим тебя. Понял?

— Понял, — прошептал он.

— И больше никогда не собирай чемодан без моего ведома.

— Не буду.

— Обещаешь?

— Обещаю, сынок.

Я разжал руки. Он вытер лицо рукавом, как мальчишка. И тут мы услышали цоканье коготков по двери. Я открыл дверь, на пороге стояла Жужа. В зубах она держала тапок. Один. Старый, потрепанный, который давно потерял пару.

Она подошла к отцу, положила тапок ему на ногу и села рядом, глядя на него снизу вверх своими бусинками-глазами.

— Это что? — удивился отец.

— Это ее трофейная коллекция, — усмехнулся я. — Она приносит их тем, кого принимает в семью. Поздравляю, Жужа тебя удочерила.

Отец посмотрел на собаку, потом на меня. И вдруг улыбнулся. По-настоящему, светло, сквозь слезы.

— Хорошая собака, — сказал он.

— Самая лучшая, — поправил я.

Жужа довольно гавкнула и запрыгнула к нему на руки. Отец подхватил ее, прижал к груди.

— Ладно, — сказал он. — Уговорили. Остаюсь.

— Вот и правильно, — раздался голос с лестницы.

Мы выглянули из комнаты. На нижней ступеньке стояла Юля. В халате, растрепанная, но с улыбкой на лице.

— А то я уже хотела подниматься и надавать вам обоим,— сказала она. — Один чемодан собирает, другой его не пускает. Развели ромашку посреди ночи.

— Юль, прости… — начал отец.

— Молчите уже, Роман Иванович, — она поднялась, подошла к нему и чмокнула в щеку. — Завтра в больницу. Деньги есть. Будем лечиться. А сейчас всем спать. Даже Жуже.

Жужа гавкнула в знак согласия.

— Можно мне завтра отвезти девочек в садик? — тихо спросил он.

— Конечно, папа. — Я улыбнулся. — Они будут счастливы.

Он кивнул и ушел в свою комнату. Я постоял минуту, прислушиваясь. Тишина. Никаких чемоданов, никаких сборов.

Я зашел в спальню.

Юля лежала, отвернувшись к стене, но я знал, что она не спит.

— Юль, — шепнул я, ложась рядом.

— М-м-м?

— Спасибо тебе. За все.

— Спи уже, Андрей.

Я обнял ее, прижался лицом к ее волосам. Пахло ванильным шампунем и чем-то родным, домашним.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я знаю, — ответила она. — И я тебя люблю. Даже когда ты такой дурак.

— А я всегда дурак.

— Ну, значит, всегда.

Она повернулась, чмокнула меня в губы и уткнулась в плечо.

— Спи, Андрей. Завтра у нас важный день.

— Какой?

— Лечить твоего отца. Мирить мою семью. Жить дальше. Обычные дела.

Я улыбнулся в темноте.

— Обожаю обычные дела.