Глава 21

Гордей

Ника задерживается в туалете, и это меня почему-то тревожит. Я вполуха слушаю Богдана, а сам то и дело кошусь на дверь.

Спустя пять минут, когда я уже всерьез задумываюсь о том, чтобы двинуться к дамской комнате и постучать, Солнцева, наконец, выходит. С ней вроде бы все в порядке, только глаза лихорадочно блестят.

— Все нормально?

Спрашиваю, когда она ровняется со мной, и ловлю ее за талию. Аромат ее духов, легких, с ноткой ванили, щекочет ноздри и дразнит. Вопреки здравому смыслу, хочется наклониться и лизнуть языком ее щеку. Как бы глупо это ни выглядело со стороны.

— Все окей. Призраки прошлого. Не обращай внимания.

Просит меня Ника, а у меня не получается забыть и забить. Я видел ее недомерка-супруга и его блистательную пассию, так что сложить два и два не сложно. Веронике, скорее всего, неуютно от этой случайной встречи.

И я злюсь из-за того, что не смог ее оградить. От дискомфорта. От горчащих предательством воспоминаний. И от разговора, который наверняка состоялся у нее с бывшей подругой.

— Точно? Если хочешь, мы извинимся перед Богданом, и уедем домой.

— Нет. Я не собираюсь прятаться, Гордей. Я собираюсь веселиться.

Гордо вскинув подбородок, сообщает Ника, и я на несколько мгновений впадаю в ступор. Сейчас она совсем не походит на ту бледную тень самой себя, которая мялась на пороге моего дома еще недавно.

В ней появились королевская стать и спокойная уверенность. Из блеклой гусеницы она превратилась в яркую бабочку, которой невозможно не любоваться.

И я любуюсь. Залипаю на точеные скулы и на тронутые мерцающим блеском губы и ловлю себя на мысли, что лучше спутницы на этот вечер и вообразить нельзя.

— Значит, будем веселиться.

Соглашаюсь покладисто и веду Веронику к столу, куда потихоньку начинают подтягиваться гости. Пока мы беседовали, рядом с Багировыми уже успела расположиться чета Лебедевых. Никита, как обычно, искрометно шутит и оправдывает прилипшее к нему звание души компании. Кира, его супруга, звонко смеется и накладывает ему в тарелку какой-то салат.

В каждом ее жесте сквозит забота, и я немного завидую другу. Испытываю потребность, чтобы кто-то смотрел на меня так же восторженно и так же трогательно ухаживал. Потому что это естественнее, чем просыпаться по утрам и чем дышать.

— Север, здорово! Неужели ты почтил нас своим присутствием?

Лебедев отвлекается от очередной интригующей истории и тянет ладонь для приветствия. Я же крепко ее жму, после чего выдвигаю для Ники стул. Сам опускаюсь рядом и непроизвольно кладу ладонь на ее плечо.

От прикосновения к бархатной коже меня простреливает разрядом высоковольтного тока, но я стараюсь не отвлекаться. И не палиться, что млею рядом с Солнцевой, как зеленый пацан.

— Это Ника. Моя давняя подруга.

— Приятно познакомиться.

Разносится с разных краев стола и проливается живительным бальзамом. Ни Лебедевы, ни хоккеисты — приятели Богдана, примчавшие его поддержать, не заикаются про Диляру, и я им за это благодарен.

Меньше всего мне бы хотелось объяснять, почему вместо невесты со мной сидит другая девушка, а я зорко слежу за тем, чтобы она что-то поела. Потому что боюсь, что столкновение с Беловым напрочь отбило ей аппетит.

— Ну что, выпьем за успех? Пусть твое дело процветает, Богдан.

Звучно тостует Лебедев, и мы все поднимаем бокалы. Звон стекла наполняет пространство праздничным торжеством, а искренние пожелания убеждают в том, что каждый из присутствующих получил приглашение по праву.

Все гости радуются триумфу Багирова, как будто это они причастны к строительству огромной империи. И это дорого стоит.

Запеченный с лаймом мурманский палтус и белые грибы с красным луком заслуживают высшей похвалы. Коктейли льются рекой и развязывают языки. Никита с нескрываемой гордостью рассказывает о достижениях сына, Мити, в спортивной секции. Богдан делится проделками дочери, Миры, и незаметно сжимает Камиллину ладонь.

А я чувствую, как шипастый таран врезается в грудину и оставляет на коже незримые царапины. В эту секунду, когда друзья на полную катушку наслаждаются прелестями отцовства, мои собственные неудачи воспринимаются особенно остро.

Еще недавно я даже и не предполагал, как сильно мне бы хотелось вот так же хвалиться первыми прорезавшимися зубками у ребенка. Или с ухмылкой шутить о том, как моя дочка или сын разрисовали обои. Или…

— Потанцуем?

От самокопания меня спасает лиричная мелодия, растекающаяся по залу. На небольшом импровизированном подиуме располагается бойзбенд и принимается играть джаз. Так что я хватаюсь за подвернувшуюся возможность, как за соломинку, и протягиваю Нике ладонь.

Она же мягко вкладывает свои маленькие пальчики в мою лапищу и позволяет себя вести. Двигается грациозно в такт музыке и заставляет стереть в пыль раздиравшие меня пару секунд назад противоречия.

— Ты ослепительна.

Шепчу ей на ухо и сокращаю и без того крохотную дистанцию, разделяющую нас. Даже сквозь несколько слоев одежды ощущаю тепло ее тела, и понимаю, что окончательно пропал.

Провалился в нее по самую макушку. Вмазался. Втрескался. Бесповоротно. Неотвратимо.

И чем дольше я тяну с принятием этого неоспоримого факта, тем серьезнее будут последствия.

Думаю об этом, когда прощаюсь с Багировым и обещаю вместе с Никой посетить открытие нового элитного комплекса, возведение которого вот-вот завершит «Строй-Альянс».

Думаю об этом, когда забираю из гардероба вещи и помогаю Веронике надеть пальто. И когда усаживаюсь на заднее сидение такси и подаюсь к Солнцевой так, что между нашими носами остается едва ли больше пары сантиметров, тоже думаю.

Волна страсти, перемешанная с диким желанием обладать застывшей рядом девчонкой, захлестывает меня с головой и по щелчку отключает разум.

— Гордей…

Протестующе сипит Ника, упираясь ладошкой мне в грудь. Но я ее не слушаю. Делаю глубокий вдох, как перед прыжком в прорубь, и жадно впиваюсь в манящие пухлые губы.

Захлебываюсь возбуждением. Оно вязкое, тягучее, маниакальное. Оно дурманит и кружит голову крепче, чем чистый виски.

Я больше не управляю собой. Мной движут инстинкты.

Пальцы сами раздвигают полы Никиного пальто. Скользят вверх по предплечью и находят неистово трепыхающуюся жилку на шее. Сжимают, растирают, гладят.

Эйфория проникает в кровь и поджигает каждую клеточку тела. Я — пожар. Я — огонь. Столп пламени, вздымающийся до небес и грозящий спалить все вокруг.

И себя. И дрожащую от моих прикосновений девчонку. И целый гребанный мир.

Я с рыком прикусываю ее нижнюю губу. Надавливаю Веронике на затылок и толкаю ее к себе.

Мне ее катастрофически мало. Хочется сдернуть с Ники одежду. Сорвать белье. Мучить ее долго и со вкусом. А потом смотреть, как она распластается на смятых простынях, лишившись сил.

— Поехали в отель.

Отстраняюсь от нее ненадолго и на полном серьезе думаю изменить конечную точку маршрута.

На квартиру к Дине нельзя, ведь там сейчас Соню укладывает спать няня. Ко мне домой — тем более.

— Гордей…

Пытаясь выровнять сбившееся дыхание, лепечет Ника. И я не знаю, чего в ее шепоте больше. То ли странной мольбы, от которой выкручивает внутренности. То ли робкого протеста, который рассыплется от любого моего аргумента. Или затаенного предвкушения, швыряющего меня в адский котел.

Сдохну, если не сделаю ее своей. И плевать, что на ее безымянном пальце все еще болтается обручальное кольцо. Я сниму его и выброшу в урну, чтобы ничего не напоминало о ее неудачном браке.

И только я собираюсь похлопать по плечу водилу и сказать, чтобы мчал в «Рэдиссон», как пространство раздирает громкая трель звонка.

Это мой мобильник оглушает нас с Никой и продолжает орать даже после того, как я во второй раз скидываю такой неуместный вызов.

— Алло.

Отвечаю грубо и морщусь. Недовольство стремительно достигает критической планки и норовит обрушиться на невидимого собеседника.

— Вы — Северский Гордей?

— Да.

— Вы указаны у Ахметовой Диляры Ренатовны первым в списке важных контактов.

— И что? — спрашиваю холодно и свободной рукой обнимаю Нику.

Не хочу растрачивать то тепло, которое вот-вот перельется через край, хоть Солнцева и пытается отодвинуться. Поправляет смятое мной платье, трет запястье и смотрит в одну точку перед собой.

Я же прижимаюсь губами к ее виску. Слизываю капельку пота. И отчаянно жалею, что не отключил гаджет.

— Ее привезли на скорой. Готовят к операции. Вы не могли бы подъехать.

Пауза. Неверие. Обреченное принятие. И мое ледяное.

— Наверное. Да. Твою ж мать.

Остаток пути до Динкиной квартиры мы проделываем в полном молчании. Оно угрюмое и напряженное, невзирая на то, что я не выпускаю Веронику из своих объятий. Целую ее невесомо — в щеку, подбородок, ключицу.

Меньше всего я хочу ее отпускать. Поднимаюсь наверх, как будто на лодыжки повесили пудовые гири, и долго стою у двери. Даже когда Ника исчезает за ней и неловко гремит ключами.

Некогда взятые на себя обязательства, которые раньше не обременяли, теперь тянут меня ко дну. Вынуждают перешагнуть через пульсирующее огромным комком желание и направляться в больницу. Напяливать на ботинки бахилы, прочесывать волосы пятерней и потерянно брести к регистрационной стойке.

— Добрый вечер. Я — Северский Гордей.

— Здравствуйте. Вы насчет Ахметовой Диляры, — скорее констатирует, нежели спрашивает дежурная медсестра и вписывает мое имя в электронный журнал посещений. — Она сейчас в операционной. Привезли с острым аппендицитом. Вы можете оплатить одноразовый халат в кассе. Потом поднимайтесь на третий этаж.

Выхватываю информацию кусками и двигаюсь по заданному маршруту, как механический робот. Прикладываю карту к терминалу, просовываю немеющие руки в рукава и не спеша иду по лестнице.

Разворачиваюсь боком, чтобы пропустить бегущего врача в съехавшей набок шапочке, и рассеянно вываливаюсь в длинный больничный коридор.

Шаг. Второй. Третий.

— Мама?

Если бы я сосредоточился, я бы вспомнил, что Ахметовы всем семейством укатили на целую неделю в Казань. Но я напрочь об этом забыл. Близость с Никой и поселившийся за грудиной трепет вымели все из башки.

В черепной коробке сейчас гуляет один лишь ветер. Завывает и свистит.

— Где ты был, Гордей? — шипит мама, с ходу на меня набрасываясь, и смотрит укоризненно исподлобья. Как тогда, когда я маленький разрисовал ее помадой обои или когда первый раз подрался с одноклассником и пришел домой с разорванным воротником рубашки. — Где. Ты. Был?

Повторяет она негромко, памятуя о том, в каком месте мы находимся, и грозно насупливает брови.

А у меня нет сил ей что-то объяснять. Ресурс истощен. Он на нуле.

— Какая разница? — роняю устало и тут же получаю осколочный взрыв.

— Какая разница⁈ — моментально взвивается мать и трясет меня за плечи, пытаясь растормошить. — Девочка оборвала тебе телефон. Звонила и звонила, корчась от боли. А ты не поднимал трубку!

— Я был занят.

— Занят⁈ Чем? Или кем? Развратной девкой? Ты ведь с ней был, да? С этой Солнцевой? — родительница продолжает меня распекать и непроизвольно спускает курок.

По крайней мере, я выпутываюсь из анабиоза и вскидываю подбородок, сужая глаза. На смену невыразительной серой апатии приходит хладнокровная ярость.

Это она заставляет скинуть мамины ладони с плеч и жестко по слогам процедить.

— Не смей. Ее. Так. Называть. Да, я был с Вероникой. И она, уж точно, не сделала ничего плохого, за что ты бы могла ее осудить.

— У тебя вообще-то есть невеста, Гордей. Или ты забыл?

— Кстати об этом, — пропускаю мимо эти фразы и уверенно встречаю мамин неодобрительный взгляд. — Я собираюсь расстаться с Дилярой. Как только ей станет лучше, разумеется.