Глава 22

Ника

Я стою посередине коридора и облизываю искусанные Гордеем губы. На коже до сих пор горит след от его поцелуев, и я все еще нахожусь в прострации.

Каких-то двадцать минут назад я была готова поехать за ним не то что в отель — на край света. Была готова забыть обо всем. О том, что на моем безымянном пальце все еще красуется обручальное кольцо. О том, что формально я пока что являюсь супругой Белова. И о том, что предательство близкого человека — это больно.

Я была готова позволить Северскому все. Стащить с меня пальто, сдернуть одежду и даже порвать белье. Мне бы было не жалко черного кружева с четверкой нулей на бирке ради такого случая.

Я бы плавилась от ловких умелых прикосновений. Выгибалась бы навстречу сильному мускулистому телу. Заполучила бы яркие клейма на бедра или чувствительное местечко возле ключицы. И, возможно, перебудила бы постояльцев соседних номеров своими оглушительными криками прежде, чем сгореть в пламени по имени Гордей.

Только вот ничего из того, что рисует моя бесстыдная развратная фантазия, не произошло. И это, пожалуй, к лучшему.

— Доброй ночи, Вероника Александровна. Я уложила Сонечку, она спит. Я могу быть свободна или остаться до утра?

Хоть я не произвожу ровным счетом никакого шума и даже не утруждаю себя тем, чтобы раздеться, в прихожую ко мне выскальзывает нанятая Северским няня. Молоденькая девчонка в клетчатой рубашке и с коротким хвостиком на затылке мне сразу понравилась.

С широкой открытой улыбкой, плавными жестами и внутренним обаянием она вызывает доверие и сразу располагает к себе. С первой минуты она заговорила с моей дочерью на одном языке и заинтересовала ее какой-то логической загадкой так, что не осталось и тени сомнения. Соня с ней обязательно подружится.

— Можешь быть свободна, Лесь. Тебя кто-то заберет?

— Сейчас вызову такси. А дома мама встретит.

— Не ругается, что ты возвращаешься так поздно?

— Я же не на метро. Не хожу по темным улицам одна. Не даю ей повода волноваться, — рассудительно замечает взрослая не по годам девчонка и торопливо запрыгивает в ботинки на толстой подошве и резво их зашнуровывает. — Машина уже подъехала. Побегу. До свидания, Вероника Александровна.

— До встречи, Олеся.

Проводив взглядом веселый оранжевый пуховик, втиснувшийся в лифт, я запираю замок и прислоняюсь лопатками к двери. Неуклюже сползаю вниз и зажмуриваю веки.

Внутри разрастается колючий ком из черных разрушительных эмоций. Первой из которых является жгучая ревность, выкручивающая наизнанку суставы. Это так глупо ревновать Гордея к невесте, тем более что та загремела в больницу, но вместе с тем так естественно. Как чистить по утрам зубы. Готовить ароматный кофе. И вытаскивать треугольнички хлеба из тостерницы до того, как они подгорят.

Следом за ревностью идет досада. Мне до слез обидно, что обещавший стать волшебным вечер заканчивается вот так тривиально — на теплом полу с подогревом в коридоре, где я не могу ни застыть, ни заболеть. Спасибо благам современной цивилизации.

И замыкает это омерзительное трио одиночество. Мне тоскливо от того, что не с кем сейчас поговорить по душам. Не для кого заварить травяного чая. И разогреть оставшуюся со вчера запеканку тоже не для кого.

— Ты — плохой человек, Ника.

Негромко говорю я себе и медленно поднимаюсь на ноги. Ставлю сапоги на полку, вешаю пальто на крючок и стаскиваю колготки, бросая их в корзину для стирки белья.

Так же не спеша споласкиваю руки под ледяной водой, как будто пытаюсь охладить текущую по венам лаву. По какой-то необъяснимой причине поправляю макияж, удаляя крохотные черные точки с века, хоть его было логичнее стереть. И надолго зависаю перед зеркалом.

На себя прежнюю, ту, которая брела по сугробам в старом жутком пуховике и растоптанных ботинках и глотала горючие соленые слезы, я похожа не больше, чем Солнце — на Луну.

Из взгляда исчезла затравленность и покорность. Глаза горят порочным огнем. И это мне, черт возьми, нравится.

До такой степени, что я подмигиваю собственному отражению, делаю глубокий вдох, выпуская вместе с воздухом тоску, и иду ставить на плиту турку. Планирую добавить в кофе капельку-другую ликера, и мне за это не стыдно.

— Однажды кто-то мне скажет: «Малая, хватит быть сильной». Я спрячусь за его спиной, а за моей вырастут крылья. Однажды мы пересмотрим в обнимку лучшие фильмы. В его майке, без мейка я для него буду самой красивой.

1

Внезапный ночной звонок раздается, когда я напеваю заевший пластинкой в мозгу трек, и дезориентирует. Я едва не выпускаю из рук кружку и за малым не наблюдаю, как она разлетается на разнокалиберные острые осколки. В последнюю секунду успеваю отставить турку в сторону и едва не обжигаюсь.

Трясущимися пальцами хватаю мобильник. Ошарашенно смотрю на дисплей, где высвечивается фантастическое «Гордей». И далеко не с первого раза попадаю на кнопку принятия вызова.

— Алло.

— Извини, если разбудил…

— Все в порядке. Я не спала, — тараторю лихорадочно и ежусь от того, каким глухим и надтреснутым мне кажется голос Северского.

— Ник, я понимаю, это, наверное, не совсем уместно. Но…

Пауза. Падение вниз с головокружительной высоты. И растаскивающее меня на части непостижимое.

— Можно я к вам приеду?

На какое-то время меня выносит в вакуум. Конечности покалывает сотней маленьких иголок, язык немеет и отказывается мне подчиняться, а чувство стыда окатывает удушливой волной.

В это мгновение, когда я готова ответить Гордею согласием, я до рези под ребрами напоминаю себе Вику. Чем я лучше нее? Я принимаю внимание мужчины, у которого есть невеста, хожу с ним на светские мероприятия и не прекращаю общения с ним.

Напротив, ищу поводы, чтобы находиться возле него чаще и дольше.

— Ладно, не бери в голову, Ник. Я не должен был тебе звонить, извини.

Пока я раскладываю все свои доводы на чашу весов, Северский успевает по-своему расценить мое молчание и практически вешает трубку, когда я отмираю и начинаю суматошно тараторить.

— Я не против, Гордей. Приезжай, конечно.

— Спасибо.

Негромко произносит Северский, и мне чудится, что в его интонациях сквозит нешуточное облегчение. Он вещает трубку, а я витаю в какой-то прострации.

То и дело подхожу к окну, хотя еще рано, чтобы во дворе появилась его машина. Заламываю пальцы и несколько раз забегаю в ванную, чтобы проверить, что макияж не поплыл, и тушь не осыпалась.

К моменту, когда Гордей давит на кнопку дверного звонка, пульсирующее в каждой клетке моего тела напряжение достигает предела. Губы искусаны в хлам. Щеки пылают.

— И снова здравствуй.

— Проходи. Чаю?

— Чаю.

Согласно кивает Северский и вешает свое пальто на крючок рядом с моим. В его шоколадных волосах серебрятся крупинки снега и тут же тают. А у меня дух захватывает от того, какой он красивый и мужественный.

Единственное, что портит безупречную картинку, так это синеватые тени, залегшие у него под глазами.

— Устал?

— Дико.

Спрашиваю после того, как Гордей споласкивает руки и занимает место за столом. Засыпаю зеленый чай в заварник и надеюсь, что он не замечает, как сильно дрожат мои пальцы.

— Не мог остаться с тобой, прости. Диляру отвезли в больницу. Острый аппендицит.

Поясняет Северский, грея ладони о кружку, а я не могу перестать им любоваться. Чувствую, как просыпаются старые чувства, которые я когда-то похоронила, и понимаю, что влюбляюсь в него все больше с каждым днем.

В широкие крылья носа. В разворот мощных плеч. И в его отношение.

За какие-то пару недель он дал мне гораздо больше, чем муж за все годы брака.

— С ней… все в порядке?

— Нормально. Прооперировали. Угроза миновала.

Поморщившись, сообщает Гордей и перетаскивает меня к себе на колени. Наверное, он, как и я, не хочет развивать эту тему.

Потому что его нос невесомо касается моей щеки, а пальцы принимаются вытаскивать шпильки одна за другой, ломая прическу.

Волосы рассыпаются каскадом по плечам. Дыхание учащается.

— Весь вечер хотел это сделать.

Признается Северский и, нащупав триггерные точки, нежно массирует мою шею. Отчего расслабление перемешивается с граничащим с пороком наслаждением и заставляет меня издать протяжный сиплый стон.

Неправильность происходящего застывает где-то на границе сознания и вскоре превращается в абсолютный ноль. Мне настолько нравится то, что вытворяет Гордей, что я теряю рассудок и забываю о морали.

Хочется вот так качаться на волнах эйфории, плавиться в его жарких уютных объятиях и не возвращаться в серую реальность.

— Поздно уже. Пойдем, я тебе постелю.

Разомлев от неги, я все-таки предлагаю Гордею и получаю утвердительный кивок. Осторожно выскальзываю из его рук и кривлюсь, лишаясь живительного тепла.

Достаю свежее белье. Заправляю одеяло в пододеяльник. И выпрямляюсь, ощущая покалывание в затылке. Мне не нужно оборачиваться, чтобы проверить. Я итак знаю — Северский стоит позади.

— Посиди со мной, пожалуйста.

Ударяется тихое между лопаток, и я послушно опускаюсь на край кровати. Кладу ладони на колени и отрешенно изучаю маникюр, пока Гордей расстегивает пуговицы на рубашке, снимает штаны и вешает одежду на стул.

— Почему у нас ничего не вышло? Тогда.

Роняю безрассудно, когда Гордей растягивается на постели, и тут же прикусываю язык. Но слова уже падают между нами увесистыми булыжниками, нервы дребезжат и звенят.

Между нами повисает длинная выразительная пауза. И я уже думаю, что мой вопрос останется без ответа, когда Северский прокашливается и начинает говорить.

— Потому что я был глупым, зеленым и несерьезным. Понимал, что с тобой если и можно, то на всю жизнь. А я не нагулялся к тому моменту. Не был готов к ответственности, обязательствам.

Признается Гордей, и я благодарна ему за честность. Как бы сильно я ни обижалась на него за то, что он когда-то меня отверг, приятно осознавать, что дело было не во мне. Это он не созрел. Не дорос до семьи и крепкого брака.

— А ты всегда была неземной. Хрупкой. Страшно было тебя ранить. Помню, как ты стояла на школьной линейке в этой летящей струящейся блузке и короткой юбочке, и на тебя засматривались все одноклассники. Этому, который с тобой вальс танцевал на последнем звонке, я вообще хотел свернуть челюсть, чтобы не прижимался так тесно и не пускал слюни.

— Правда?

— Ага.

Раскатисто смеется Гордей, и я как-то упускаю тот момент, когда он укладывает меня рядом с собой и укрывает одеялом. Моя голова прилипает к его груди, дыхание выравнивается, и я засыпаю, чувствуя горячие руки на своей талии.

А утро встречает нас неприятным сюрпризом. На пороге квартиры появляется мать Северского и сурово хмурит изогнутые брови.

* * *

1

Строчки из песни «Однажды», исп. TEMNEE, Клава Кока