Глава 24

Ника

С отъездом Гордея в офисе отчего-то сразу становится холодно и неуютно. Мерно гудит процессор, стрелка настенных часов отщелкивает секунды, а я кутаюсь в пиджак и кусаю губы.

Сама не заметила, как пристрастилась к присутствию Северского в моей жизни. Привыкла к его ненавязчивому, но такому необходимому вниманию. Подсела на мимолетные невесомые касания и красноречивые жесты. Втюрилась, в общем.

Катастрофически и необратимо.

А теперь безумно по нему скучаю. Малюю что-то абстрактное на клочке бумаги и рисую в воображении картинки его вчерашнего визита. Как бережно он вытаскивал шпильки из моих волос. Как прижимался носом к щеке и выдыхал шумно. Как умело разминал затекшую шею.

В своих непозволительных фантазиях я захожу слишком далеко и резко выныриваю из гипнотического марева, когда распахивается входная дверь, и на пороге появляется не кто иной, как Марк.

Он шутливо мне салютует, сбивает с ботинок на рифленой подошве снег и улыбается своей фирменной улыбкой, от которой девчонки наверняка начинают таять и превращаются в ванильные лужицы.

Правда, на меня его обаяние не действует. Мое сердце, к счастью, занято другим мужчиной.

— Привет, красавица. Сделаешь кофе?

— Здравствуй, Марк. Если ты к Гордею, то он уехал.

— Но обещал вернуться?

— Ближе к вечеру, да.

— Ничего, я подожду. Вопрос не терпит отлагательств.

— Ты похитил президента, потребовал за него выкуп, и теперь тебе нужен адвокат, который тебя отмажет?

— Мне нужен грамотный специалист по разделу совместно нажитого имущества.

— Я чего-то о тебе не знаю?

— Приятельница попала в неприятную ситуацию, — комментирует свой запрос Северский-младший, но я почему-то ему не верю. Засыпаю зерна в кофемашину, протираю блюдца салфеткой и, поддавшись интуиции, решаю уточнить.

— Приятельница?

— Невеста! Довольна?

Плюхнувшись в кресло, взрывается Марк, а я изумленно округляю глаза и не удерживаю громкого «оу».

Развязный вид Северского, эта его утепленная косуха и неформальный свитер с уродливым черепом на груди, а еще разгульный образ жизни, о котором я наслышана, никак не вяжутся с его заявлением.

Марк похож на примерного семьянина так же, как я — на изящную худосочную балерину.

— Шутишь? — смотрю на него, как на восьмое чудо света, и едва не выпускаю чашку из рук, так сильно я шокирована.

— Нет.

— Еще скажи, что она из обычной семьи.

Ухмыляюсь я, наконец, разливая американо по кружкам, только вот на лице Марка нет ничего, отдаленно напоминающего усмешку. Его темно-карие глаза серьезны, как никогда, и я со своей абсурдной догадкой, видимо, попадаю в самую точку.

— Родители живут в области. Мама подрабатывает репетиторством на дому. Отец вырезает что-то там по дереву.

— И как тебя угораздило?

— Ну, она едва не сбила меня с ног перед входом в ЗАГС, потом пришла на собеседование ко мне в клуб, а в довершение ко всему попросила, чтобы я стал ее мужем.

Насмешливо произносит Марк, и я громко хохочу вслед за ним, в мельчайших деталях представляя эту сцену из сопливой мелодрамы. Утираю ладошкой выступившие слезы и сталкиваюсь взглядом с вернувшимся Гордеем.

Он размашистым шагом пересекает разделяющее нас расстояние. Прижимается холодными губами к моему виску, заявляя свои права на меня. И кладет роскошный букет белых пионов мне на колени.

— Спасибо!

Восторженно пищу я и боюсь представить, сколько он за них выложил. Зарываюсь носом в нежные лепестки и упиваюсь дурманящим ароматом. Сердце трепещет от того, как красиво ухаживает Гордей, но Марк, по обыкновению, все портит.

Так было всегда. Он угонял отцовскую тачку и рассекал по городу без водительских прав. Вваливался на закрытые вечеринки, куда его не приглашали, и превращал их в самый настоящий хаос. Попадал в отделение полиции за хулиганку и ждал, пока старший брат приедет за ним и все разрулит.

Вот и сейчас Северский-младший выразительно хмыкает и интересуется вроде бы невзначай, барабаня по подлокотнику кресла длинными пальцами.

— Сказал?

— Нет. Позже. Не сразу же после операции, а.

— Слабак!

С превосходством восклицает Марк, а я старательно давлю любопытство и не уточняю у Гордея, что именно он должен был сказать Диляре. Ведь о ней идет речь.

Прокручивая в голове с десяток возможных вариантов, я наблюдаю за тем, как мужчины скрываются в Гордеевском кабинете, и еще какое-то время любуюсь потрясающими цветами прежде, чем поставить их в вазу.

Слоняюсь от стола к кофемашине и обратно и застываю около панорамного окна, когда в ладони оживает мобильный.

— Здравствуйте, Тамара Николаевна.

— Никуля, привет. Как у вас дела?

— Все хорошо. Я работаю. Соня вовсю осваивается в детском саду и готовится к вокальному конкурсу.

— Это замечательно, — деловито соглашается свекровь и переходит к тому, зачем, собственно, позвонила. — А привози Сонечку к нам в следующую субботу. Папа возьмет выходной, я куплю билеты в цирк. На Каширке недавно состоялась премьера «Волшебника Изумрудного Города». Ей понравится.

— Я спрошу у Сони. Если она не против, привезу, конечно.

Не вижу причин, чтобы отказывать Тамаре Николаевне, и уже собираюсь с ней попрощаться, когда она с шумом выпускает воздух из легких и понижает голос до заговорщического шепота.

— Может, тебе не интересно, но я все равно скажу. А Вадик-то с Викой расстался.

— И когда успел?

— Вчера.

А что так? Не выдержал ее высоких запросов? Устал водить по дорогим ресторанам? Не справился с ее огненным темпераментом? Соскучился по моим борщам?

Последняя догадка и вовсе вызывает смех, который я старательно глушу.

Не озвучиваю ничего из того, что приходит в голову, и лишь отстраненно произношу.

— И вы решили нас помирить?

— Нет, Никуль. Вы люди взрослые. Я не буду лезть в ваши отношения. Разбирайтесь сами.

Горячо отнекивается свекровь, и я ставлю ей плюсик за это в карму. Меньше всего я хочу, чтобы кто-то нас сводил, убеждал простить мужа-изменника и уговаривал закрыть глаза на его предательство.

Попрощавшись с Тамарой Николаевной, я еще раз проверяю рабочую почту, а спустя десять минут из кабинета выходят братья Северские. И есть что-то неуловимо похожее в их жестах.

Оба уверенные. Властные. Решительные. Таких называют победителями по жизни.

— На вечеринку в честь помолвки-то позовете? — озорно ухмыляется Марк, а я чувствую, как что-то теплое расползается в груди. Мне нравится, что он говорит об этом, как о чем-то неизбежном.

— Марк, — шикает на него Гордей, но и сам улыбается по-мальчишески, как будто эта мысль доставляет ему удовольствие.

— Что Марк? Я вообще-то за вас болею. И даже готов побыть шафером на вашей свадьбе.

Не унимается Северский-младший. Прямолинейный, он наверняка часто ставит собеседников в неудобное положение. Вот и Гордей растерянно поправляет манжету рубашки и ненадолго зависает прежде, чем его выпроводить.

Помогает мне надеть пальто, закутывает в широкий темно-фиолетовый шарф и заезжает в кофейню за сладостями. Забирает Соню из детского сада, внимательно выслушивает ее рассказ о том, как они с воспитательницей разучивали новую песню, и помогает ей с небольшим домашним заданием, пока я готовлю ужин.

Так и проходит вся следующая неделя. Часть вещей Гордея перекочевывает к нам. В стаканчике в ванной поселяется его зубная щетка, а на раковине появляется станок и гель для бритья. В гостиной в шкафу висят отглаженные мной рубашки и несколько пиджаков.

И мне начинает казаться, что нет ничего естественнее его присутствия в нашей жизни. Древесный аромат его терпких духов оседает на моей коже. А дежурный поцелуй в щеку и легкое прикосновение пальцев к талии воспринимаются теперь как что-то само собой разумеющееся.

Он читает Соньке сказки на ночь по очереди со мной и прекрасно заменяет отсутствующего отца. И я практически забываю, что Вадим когда-то существовал с нами на одной орбите, но в ту самую субботу, когда я собираюсь везти Соню к бабушке с дедушкой, она мне о нем напоминает.

— Мамочка, а папа еще долго будет в командировке?

— Долго, моя хорошая.

Ответ непроизвольно срывается с моего языка и заставляет поморщиться. Я продолжаю скрывать правду от своего ребенка и по-прежнему ищу подходящие слова, но все никак не могу себя заставить начать разговор.

Даю себе еще одну отсрочку и переключаю ее внимание на мюзикл, который ей предстоит посетить. Показываю ей фотографии Элли и Железного дровосека, пока мы едем в такси, и заботливо поправляю ее шапку, когда мы выходим на улицу.

А около подъезда нас уже ждут свекр со свекровью. Улыбаются доброжелательно и ничем не выдают обиды, даже если она у них есть.

— Никуля, дочка, привет. Как твои дела?

Геннадий Семенович заключает меня в свои медвежьи объятья, беззлобно ворчит, что я выскочила на мороз без шапки, и попутно отвешивает комплименты.

Я и умница. И красавица. И вообще самый настоящий бриллиант.

— Никуш, может, с нами?

Робко спрашивает Тамара Николаевна, но я отрицательно качаю головой. Не хочу перетягивать Сонькино внимание на себя, пусть веселится с бабушкой и дедушкой. Я ведь обещала не препятствовать их общению.

— Нет, спасибо. Заберу тебя вечером, хорошо?

Целую Соньку в прохладный нос и провожаю взглядом три удаляющиеся фигуры. Со свекрами мне повезло, чего нельзя сказать о муже.

Подняв воротник пальто, я решаю немного прогуляться. Погода сегодня чудесная. Снег хрустит под ногами, ни дуновения ветерка, яркое зимнее солнце ползет по небосводу и немного слепит.

И я шагаю по заснеженным улочкам. Останавливаюсь у витрин магазинов и подолгу рассматриваю наряды, которые теперь могу себе позволить. Стильные кардиганы. Элегантные платья. Удобные ботиночки и изящные сапоги.

Притормаживаю у вывески стилизованного под итальянское кафе. Раздумываю о том, что было бы неплохо съесть пиццу или какой-нибудь салат. И вздрагиваю, когда чьи-то пальцы дотрагиваются до моего запястья.

— Здравствуй, Ника.

В полуметре от меня стоит дражайший супруг. Держит в свободной руке небольшой букет альстромерий, свидетельствующий о том, что наша встреча вряд ли случайна.

И мне бы хотелось сказать, что Вадик выглядит хреново. Но нет. На его расстегнутом пальто ни пылинки. Рубашка отглажена, и мне нет дела, кем. Лицо гладко выбрито.

— Ну, здравствуй, Вадим.

Отвечаю не слишком приветливо и настойчиво высвобождаю из его захвата ладонь. Прячу ее в карман и делаю шаг в сторону, намекая на то, что не настроена на светскую беседу.

Но он шагает следом за мной, как будто боится, что я могу убежать. И всучивает мне цветы, которые я не горю желанием принимать.

— Я хотел с тобой поговорить.

— Говори.

— Холодно. Замерзнешь, заболеешь. Давай хотя бы зайдем внутрь.

— С каких пор ты стал беспокоиться о моем самочувствии?

Роняю колко, но, вопреки доводам здравого смысла, все же протискиваюсь внутрь кафе. Сажусь за ближайший столик у окна, заказываю себе капрезе и чай с апельсином и имбирем и изучаю Белова из-под полуопущенных ресниц.

Не екает. Не мурашит. Не волнует.

У меня к нему — бескрайняя пустота. И разве что толика банального женского любопытства.

— Послушай, Ник. Я…

— Совершил большую ошибку, когда спутался с Викой?

— Не язви, Ник. С каких пор ты стала такой колючей? Я, действительно, был не прав и очень хочу тебя вернуть.