Глава 25

Гордей

— Ник, что взять на ужин? Пасту, сациви, шашлык?

— Давай пасту.

Застенчиво отвечает Вероника, а я делаю себе пометку заехать в недавно открывшийся итальянский ресторанчик.

Всю эту неделю я провожу с Солнцевой на Динкиной квартире и как-то незаметно для себя самого втягиваюсь в быт. Он не тяготит меня и не приедается.

Мне нравится читать Соньке сказки на ночь. Нравится пить чай с Никой на кухне и строить планы на отпуск. Нравится касаться ее ненароком и видеть, как румянец заливает алым цветом ее щеки.

И я бы пошел дальше, но не могу. Незавершенное дело лежит на плечах неподъемным грузом и тянет к земле.

Так что лучшее, что я могу сейчас сделать — это забить в навигатор адрес больницы и влиться в поток автомобилей.

— Я за Ахметовой Дилярой.

Сообщаю медсестре и, вооружившись бахилами и халатом, поднимаюсь на третий этаж. Девчонка узнает меня и не требует никаких документов.

— Пищу принимать пять-шесть раз в сутки, небольшими порциями. Вся еда должна быть вареной или приготовленной на пару. В сутки нужно выпивать около двух литров жидкости. И никакого алкоголя! Если почувствуете недомогание, сразу звоните.

Перечисляет рекомендации врач, а я благополучно пропускаю их мимо ушей, рассчитывая, что Диляра все запомнила. Всучиваю доктору несколько пятитысячных купюр и открываю для Дили дверь.

Двигается она аккуратно. Медленно переставляет ноги и бережно придерживает живот, хотя в этом вряд ли есть надобность. Ведь на ней надет бандаж, который позволит сохранить целостность швов и избежать образования рубцов.

Так же осторожно Диляра усаживается на пассажирское сидение и выпускает длинный вздох, пока я плюхаюсь на водительское место. Завожу двигатель и медленно выкатываюсь с территории клиники.

— Я так скучала!

Подавшись в сторону, Диля мажет губами по моей щеке, а я крепче стискиваю оплетку руля и превращаюсь в каменное изваяние. Не могу ответить ей тем же, поэтому включаю радио, чтобы оно заполнило образовавшуюся пустоту.

— Ты говорил, она милее улыбается. Не достает звонками, когда с пацанами. Ты говорил, она нежнее моих грубых рук. Ты же говорил, она просто друг.

1

Выводят колонки и резонируют с тем, что творится у меня на душе.

Въезжаем во двор жилого комплекса в тягучей вязкой тишине. В таком же неловком молчании поднимаемся на лифте. И замираем посреди коридора, так и не успев раздеться.

Диляра выглядит лучше, чем неделю назад. Но операция все же не прошла бесследно. Болезненная бледность ее не красит. Хотя отсутствие косметики ее не портит, что бы она ни думала.

Прокручивая в мозгу успевшие набить оскомину фразы, я помогаю ей раздеться и топаю в кухню. Потому что начинать не простой разговор в прихожей вряд ли хорошая идея.

— Диль, нам надо расстаться.

Произношу то, что вертится на языке уже давно, и сцепляю руки в замок. Отгораживаюсь. Выстраиваю непроницаемый барьер так, чтобы Диляре не пришло в голову его расшибить, и ощущаю, как с плеч падают пудовые гири.

Простирающаяся между нами тишина оглушает. Давит на затылок и забивается ватой в уши.

Минуты текут медленно и напряженно. И я уже начинаю сомневаться, что произнес все это вслух.

— Ты меня слышишь, Диль? Мы не можем быть вместе. В этом больше нет смысла.

Озвучиваю принятое мной решение твердо и не шевелюсь. Диляра же отмирает. Таскает воздух шумно ноздрями и полосует зубами нижнюю губу.

— Какого черта, Гордей⁈ Это все из-за твоей Солнцевой? Ты спутался с ней, пока я лежала в больнице?

Глупо говорить, что в нашем расставании Вероника не сыграла никакой роли, поэтому я внутренне подбираюсь и не планирую унижать Диляру ложью. Разминаю затекшие пальцы, выдерживаю гневный укоризненный взгляд и честно признаюсь.

— Да. У меня есть чувства к Нике. Я не буду тебя обманывать. Но это не главное.

— А что главное, Северский?

— То, что у нас ничего не получится, Диль. Я больше не хочу от тебя детей. Анализов этих, клиник, врачей. Пышной свадьбы. Торта этого трехъярусного. Салюта. Сотни гостей. Не хочу.

Убиваю Диляру своей прямотой. Но искренне верю в то, что лучше поставить точку здесь и сейчас. Чтобы не тащить и дальше за собой чемодан без ручки.

Понимаю, что мое откровение звучит жестко. Поэтому не вижу ничего странного в том, что мои слова оказывают эффект сдетонировавшей бомбы. Снаряд разрывается громко и болезненно. Растаскивает нас обоих на куски, оставляя кровавые ошметки.

— Ну ты и козел, Северский!

Диляра хватает первую попавшуюся ей под руку тарелку и запускает ею в меня. Уклоняюсь.

Посудина пролетает в паре сантиметров от моего лица и врезается в стену. Падает вниз и разлетается на десятки крупных и мелких осколков.

— Нет, ну какая же я дура! Имел ее, пока я ждала тебя дома! Лапшу мне на уши вешал. Мудак!

Вслед за тарелкой отправляется ее любимая кружка с изображением Праги. Вновь не достигает цели и так же рассыпается на черепки.

Нет сомнений в том, что Диляра собирается расколотить весь сервиз, по несчастному случаю оказавшийся на столе. Но я выплываю из глубоко анабиоза и гаркаю на всю комнату.

— Хватит!

Как ни странно, грубый окрик отрезвляет Диляру. Она застывает с пиалой в руках и судорожно всхлипывает. Роняет на пол несчастную утварь и больше не может сдержать истерики.

Крупные слезы катятся по ее щекам. Уродливая маска искривляет ее лицо. А я окунаюсь в котел кипящей всепоглощающей вины.

— Ты только после операции, Диль. Тебе противопоказаны резкие движения.

Говорю мягче, но это нисколько не успокаивает Диляру. Она размазывает влагу по щекам и желчно швыряет мне в лицо.

— Тебе-то какая разница⁈

— Я не желаю тебе зла. Когда-нибудь ты это поймешь. Просто… мы оба заслуживаем быть счастливыми. Жить с теми, кого любимым, а не с теми, к кому привыкли.

— Привыкли? Значит, все твои слова про детей, крепкую семью — сплошное вранье?

— Выходит, что так.

Киваю согласно. Не вижу смысла спорить. Диляра сейчас все равно что обиженный ребенок, которому ничего не объяснить. Или как террорист-смертник с гранатой, которого бесполезно в чем-то убеждать.

Он твердо решил на ней подорваться.

— Отвези меня к родителям, Гордей. Я не хочу здесь оставаться.

Капризно требует Диля, и это последнее, в чем я ей потакаю. Делаю скидку на то, что трястись в таком состоянии в такси не лучшее, что может с ней случиться.

Достаю чемодан и помогаю ей собрать вещи. Несколько свитеров, ночную рубашку и пару домашних костюмов. Придерживаю ее за локоть, пока мы спускаемся в холл и идем к машине, и не испытываю ничего, кроме облегчения.

Я на верном пути. Об этом говорит и блаженная невесомость, поселяющаяся в теле. И терпкое предвкушение от маячащей на горизонте встречи с Никой.

Мне не терпится поделиться с ней тем, что я поставил точку в наших с Дилярой отношениях и теперь свободен, как ветер.

— Гордей. Диля. Девочка моя, как ты?

Дверь в дом Ахметовых нам открывает Ренат Ильясович. Ощупывает Диляру осторожно, как хрупкий стеклянный сосуд. Гладит ее по выпирающим лопаткам, пока она тонко всхлипывает, и насупливается, натыкаясь взглядом на чемодан, зажатый в моей руке.

— Это что еще такое здесь происходит?

Басит сурово и нахмуривает кустистые седые брови. Плотно сжимает челюсти, сглатывает шумно и успешно складывает два и два.

— Гордей?

— Мы с Дилярой расходимся.

Отвечаю честно и напарываюсь на изумленный вздох Эвелины Андреевны. Она выскочила в коридор следом за главой семейства и сейчас негодует вместе с ним.

Перенимает у него эстафету, распахивая для дочки объятья, и смотрит на меня волком. Не мудрено. В ее глазах я мужчина, который обидел ее любимого ребенка. А значит — враг.

— Пойдем ко мне в кабинет.

Отшагивая в сторону, роняет мой несостоявшийся тесть и демонстрирует мне спину. Я же волочу жалобно скрипящий колесиками чемодан по полу и двигаюсь за ним.

Конечно, я бы мог развернуться и уйти. Но это не в моем характере. Я уважаю свой выбор и время, которое мы провели с Дилярой, поэтому считаю, что Ахметовы имеют полное право на объяснения.

В большой полутемной комнате с портьерами насыщенного коричневого цвета и массивной мебелью из дуба я оказываюсь не впервые. Окидываю взором стол, скольжу по фотографии, на которой изображены Диляра с отцом, и располагаюсь в кресле, хоть никто и не предлагал мне присаживаться.

— Ну что. Значит, не устраивает тебя моя девочка? Недостаточно хороша для тебя? Наигрался и решил вернуть, как бракованный товар?

Все это Ренат Ильясович бросает мне скупо через плечо, хоть внутри него и бурлит коктейль из гремучих эмоций. Я уверен, что он с удовольствием оттаскал бы меня за ухо, как непослушного мальчишку, или отвесил бы смачный подзатыльник.

Учитывая, что он души не чает в дочери и пылинки с нее сдувает, он неплохо справляется. Выуживает из секретера бутылку с виски и щедро плескает янтарной жидкости в бокал.

— Это не так, Ренат Ильясович. Диляра — замечательная молодая женщина. И последнее, чего она заслуживает, так это того, чтобы кто-то унижал ее нелюбовью.

— Любовь? Думаешь, на этом строится брак? — Ахметов хмыкает саркастично и плюхается в кресло напротив, обнимая пальцами бокал. — На взаимном уважении — да. Доверии. Заботе. Ну а страсть улетучивается так же быстро, как и вспыхивает. Оставляет после себя лишь пустоту и пепелище.

— И все же я не хочу тешить вашу дочь напрасными надеждами. Чем быстрее мы друг друга отпустим, тем быстрее она найдет того, кто положит к ее ногам целый мир. К сожалению, это не я.

Произношу, на удивление, спокойно и поднимаюсь на ноги. Нутром чувствую, что наша беседа себя исчерпала. И не ошибаюсь.

— Это твой выбор. Теперь двери нашего дома для тебя закрыты.

— Я и не рассчитывал, что вы меня поймете. Я виноват перед вами и перед Дилярой.

— Это не мужское поведение, Гордей. Поступок сопляка.

Ренат Ильясович залпом осушает бокал и тянется к початой бутылке. Я же вываливаюсь в коридор, где Эвелина Андреевна продолжает бережно обнимать Диляру.

Замираю на долю секунды и торопливо обуваюсь. Мне здесь больше не рады.

— Я желаю, чтобы у вас ничего не вышло с этой стервой!

— На чужом несчастье счастья не построишь!

Надсадно кричит Диля. Так же хрипло вторит ей мать.

А я кубарем выметаюсь на лестничную площадку и так же стремительно вылетаю на улицу. Хапаю большой глоток холодного морозного воздуха и возвожу к небу глаза.

Пушистые перистые облака медленно плывут по небу. Красиво.

— Ты сейчас где? Дождись меня. Скоро тебя заберу.

Звоню Нике с бухающим в горле сердцем и крепче стискиваю мобильный, выпадая в нирвану от ее нежного мелодичного голоса.

Гоню через полгорода, как сумасшедший, и врезаюсь в невидимую стену, когда из маленького итальянского кафе выходит Ника, а следом за ней Белов.

Ярость ослепляет меня и мешает трезво мыслить. А букет каких-то непонятных цветов в ее ладонях и вовсе воспринимается, словно красная тряпка для быка.

* * *

1

Строки из песни «Ты говорил», HAFASA.