Глава 26

Ника

— А я тебе, что, котенок? Которого можно на время отдать соседке, а потом забрать обратно? Или Хатико, который будет ждать хозяина вечность? Почему ты думаешь, что все так просто, Вадим? Надоела жена — уйду к другой. Нагуляюсь — вернусь.

Слова льются непрекращающимся потоком, но вместе с тем я не чувствую обиды, которая глодала меня еще неделю назад.

Говорю это все из банального расчета. Простить Белова и принять его измену — все равно что с разбегу прыгнуть на грабли, прекрасно зная, что они треснут тебя по лбу черенком.

Глупо. Бессмысленно. И определенно болезненно.

— Любой человек заслуживает второго шанса. Я оступился. Я раскаиваюсь. Прости меня, Ник.

— Нет.

— Нет?

— Не делай из меня дуру, пожалуйста, Белов. Я готова поспорить, что Вика дала тебе от ворот поворот, и ты решил отыграть все, как было. Воскресить привычный налаженный быт.

Чеканю все это жестко и замечаю, как вытягивается лицо Вадима. Судя по панике, мелькнувшей в его глазах, я прочитала его, словно раскрытую книгу, и он теперь спешно пытается найти себе оправдание.

Жалкий и фальшивый, как вся наша прошлая жизнь.

— Только не унижай меня глупыми отмазками, ладно? Счет, пожалуйста.

Я торможу идущую мимо нас официантку и неторопливо доедаю салат. Так же медленно пью чай и радуюсь, что на меня снизошло прозрение.

А ведь я могла потратить еще годы впустую.

Выдыхаю облегченно от того, как все повернулось, и с детской радостью смотрю на экран мобильного, где высвечивается имя Гордея. Предвкушение жаркой волной растекается по венам и заставляет меня пропускать мимо ушей слова Вадима.

— Ты завела себе любовника?

— А?

— Я спрашиваю, у тебя кто-то появился, Вероника?

— Это не то, что должно тебя волновать.

Произношу безразлично и поднимаюсь из-за стола. Не помню, как букет альстромерий оказывается у меня в руках. Как выскальзываю из кафе, оставляя Вадима позади, тоже не помню.

Единственное, на чем концентрируюсь — это на Северском, облокотившемся о капот машины.

С взъерошенными волосами, расстегнутой на несколько верхних пуговиц рубашке, в распахнутом пальто он даст фору любому голливудскому актеру и, уж тем более, заткнет Белова за пояс.

В груди что-то сладко екает. Во всем теле поселяется волнительная дрожь. И я бегу к Гордею со всех ног.

Цветы выскальзывают и падают на белоснежное покрывало розовым облачком. А я влетаю в объятья Северского и висну у него на шее.

— Привет.

Шепчу сипло и трусь носом о его холодную щеку. Зарываюсь пальцами в его густую шевелюру. И слышу, как громко стучит его сердце.

Или это тарабанит мое? Влюбленное.

— Привет, Ника.

Откликается он негромко и впечатывает ладони в мою талию. Приподнимает над землей, заставляя взвизгнуть, и целует жадно и отчаянно прямо на виду у Вадима.

Заявляет на меня неоспоримые права. Метит территорию. И развеивает сомнения в том, что у меня появился другой мужчина, если они еще оставались у Белова.

Истерзав мои губы, отрывается от них неохотно, и хитро прищуривается, теснее притискивая меня к себе.

— У меня есть повод ревновать?

— Гордей!

Я шутливо бью его кулачком в грудь и отрицательно качаю головой, рассчитывая на то, что Северский прочтет все по моим глазам.

То, что я фанатею по нему, как наивная школьница по кумиру из рок-группы. То, что расцветаю, как майская роза, от его настойчивых прикосновений. И то, что ни за какие коврижки не откажусь от разбуженных им чувств, пылающих во мне ярким пожарищем.

— И чем ты лучше меня, Ника? Чем?

Пытается вклиниться в нашу идиллию Вадим, но я заключаю лицо Гордея в свои ладони и нежно очерчиваю его скулы, хоть он и дергается, чтобы решить вопросы с моим пока еще супругом по-мужски.

— Не надо. Он того не стоит.

Прошу тихо-тихо, не разрывая нашего контакта. И, наверное, есть в моем голосе что-то по-настоящему убедительное, раз Северский на этот раз коротко меня целует и ведет к машине.

Усаживает на пассажирское сидение, бережно поправляет пальто и мимолетно касается рассыпавшихся по плечам волос. Напоследок он бросает что-то Белову сердито, но я ничего не слышу, потому что дверь захлопывается и отрезает меня от уличного шума.

— Куда поедем?

Спрашивает он спустя пару минут, огибая авто, и вальяжно откидывается в кресле.

А я не могу перестать залипать на его мускулистых руках, увитых крупными венами. Скольжу вверх — к упрямому подбородку, и не без труда восстанавливаю утраченный дар речи.

— Не знаю. Соню надо забрать у свекрови часа через три.

— Заберем.

Лукаво ухмыляясь, кивает Гордей и топит педаль газа в пол, рисуясь то ли передо мной, то ли перед моим почти бывшим мужем. Снег фонтаном брызг вылетает из-под колес и, возможно, окатывает Вадима.

Но я этого не вижу. Наслаждаюсь мягкой тишиной, простирающейся между нами, и запахом морского бриза, расползающимся по салону от новенького ароматизатора. И закашливаюсь, когда Северский обрушивает на меня потрясающее мой маленький мир признание.

— Я расстался с Дилярой. Отвез ее после больницы к родителям.

— Почему?

Выпаливаю прежде, чем успеваю хоть что-то сообразить, и не могу до конца поверить, что в это мгновение оживают мои самые несбыточные фантазии.

— Потому что я хочу строить отношения с тобой. Хочу воспитывать Соньку не как приходящий дядя Гордей, а как настоящий отец. Хочу надеть кольцо тебе на палец, когда суд разведет вас с Беловым. Ребенка от тебя хочу, Ника.

Его откровение обезоруживает меня полностью. И заставляет поверить в то, что нарисованная моим воспаленным мозгом сказка может превратиться в реальность.

У нас может быть свой уютный дом с красиво обставленной детской для Сони и самым настоящим камином. С большим рыжим котом, ластящимся о ноги. С фотографиями нас троих в рамках, хоть это сейчас и не модно.

Может быть все, что мы только осмелимся пожелать.

Картинки настолько яркие, что мне кажется, я могу пощупать их руками. Вдохнуть аромат утки с яблоками, запекающейся в духовке. Надкусить приготовленный мной кекс и ощутить лимонную сладость на языке.

— Что скажешь, Ника? А? — Гордей едва уловимо касается моего запястья, а я медленно выпутываюсь из царства грез и ловлю его ладонь до того, как она переместится на руль.

— Что ты — самый лучший мужчина на свете.

От моих слов на лице у Северского расплывается довольная широкая улыбка. Она освящает все вокруг и затмевает январское послеполуденное солнце.

Гордей паркует машину на стоянке перед небезызвестным отелем, а я изумленно открываю рот и верчу по сторонам. Иду за ним, как приклеенная, вцепившись в его локоть. Миную просторный светлый холл и замираю у стойки, за которой стоит администратор в белой рубашке и черном жакете.

— Нам, пожалуйста, люкс.

Северский достает карту, чтобы расплатиться, а я ощущаю укол ревности от того, что девушка приветственно кивает ему, как старому знакомому.

Сколько женщин он водил в «Мариотт» до меня?

Задумываюсь об этом на пару мгновений и тут же гоню прочь глупые мысли. Какое это имеет значение, когда он смотрит на меня, как на божество, и окружает поистине королевской заботой?

Получив магнитный ключ, мы поднимаемся на лифте на третий этаж и заходим в огромный номер, в котором можно потереться.

Панорамные окна до самого пола. Стильная мебель. Роскошная кровать, на которой можно поместиться вдесятером. Все это остается на периферии моего сознания, потому что центр его занимает Гордей.

Привычным движением он помогает мне снять верхнюю одежду. Замирает, обжигая пронзительным огненным взглядом. И торопливо стаскивает с себя пальто.

В эту секунду он представляется мне тем парнем из прошлого, в которого я втрескалась по самые уши. Бесшабашным, напористым, не знающим слова «нет».

Прибегая к какой-то запрещенной магии, он поворачивает время вспять и с легкостью стирает все, что было до него.

— Ты для меня — единственная, Ника. Запомни. Других не будет. Больше нет.

Он заверяет меня в серьезности своих намерений, хоть я и так в них не сомневаюсь. Неловко избавляюсь от сапожек, бросаю сумочку на секретер и попадаю в кольцо сильных рук.

Шумно втягиваю воздух ноздрями и не успеваю выдохнуть, когда его губы жадно впиваются в мой рот. Его поцелуй жадный и требовательный. Такой, что у меня подкашиваются колени и внутренности стремительно превращаются желе.

Его ловкие пальцы скользят вдоль позвоночника и осторожно, но твердо сжимают шею. Запутываются в моих волосах, надавливают на затылок и не оставляют мне ни единого шанса выстоять в этом смертоносном торнадо.

— Я люблю тебя, Гордей. Люблю…

Я шепчу сипло, когда мы, наконец, отрываемся друг от друга, и окончательно теряюсь в пространстве.

Не понимаю, как мы перемещаемся из коридора в спальню. Как рубашка Северского летит на пол. И как следом за ней на ковер приземляется мой персиковый джемпер. В реальность я прихожу только тогда, когда Гордей отщелкивает пуговицу на моих джинсах и тянет вниз молнию.

Крупная дрожь прошивает тело от самой макушки до пяток. Предвкушение вибрирующим комом скапливается внизу живота.

Северский в рекордно короткие сроки избавляет меня от белья, как будто от этого зависит, по меньшей мере, его жизнь и толкает меня на кровать, нависая сверху.

А я утопаю в его темно-карих омутах, ставших практически черными. Захлебываюсь жаждой, плещущейся там — на дне. И подаюсь вперед, сгорая от нетерпения почувствовать жар его кожи.

Ощущения от прикосновения к горячему каменному телу Северского подобны удару тока. Они такие же мощные и болезненные и вместе с тем невероятно томительные.

— Это лучшее, что со мной случалось…

Бормочу я нестройно и выгибаюсь, когда зубы Гордея прикусывают пульсирующую венку. Его язык выписывает невообразимые узоры на моей шее и дарит ни с чем несравнимое блаженство. Ладони с силой впечатываются в бедра, как будто решают оставить на них навечно след. И я больше себя не контролирую.

Сейчас я — поток неиссякаемой энергии. Проводник порочного удовольствия. И самая счастливая женщина на земле.

— Сладкая. Моя.

Хрипло роняет Северский, помечая меня короткими жалящими поцелуями, и больше ничего не произносит, пока мы сжигаем друг друга в бушующем пламени страсти.

Двигаемся в унисон. Проникаем друг другу под кожу. И вместе взбираемся на вершину, где мне никогда не доводилось бывать.

Перед глазами рассыпаются алмазные пятиконечные звезды. Ослепляют и поражают своей красотой. И единственное, на что у меня остается сил, так это на то, чтобы прильнуть к вздымающейся груди Гордея и крепко зажмуриться, мечтая поставить это мгновение на паузу.

Потом мы долго лежим, обнимая друг друга. Уставшие, вымотанные, но довольные до безумия. Вкусившие пьянящего удовольствия и каким-то чудом не рассыпавшиеся в пыль.

И я понимаю, что то, с какой щемящей нежностью Северский скользит подушечками пальцев по моим лопаткам, гораздо важнее любого интима.

От этих касаний я едва не уплываю в приятную дрему и невольно проваливаюсь в воспоминания девятилетней давности.

Гордей с Сергеем устроили мне домашний арест. И вот я слоняюсь по даче Северских и не знаю, чем себя занять.

Хоть Гордей и вытаскивал меня из полицейского отделения на прошлой неделе, душа требует разгула, а попа — приключений.

А все потому, что позавчера я увидела Северского с длинноногой блондинкой, которая висла на нем так, что меня начинало тошнить. И теперь я хочу вытворить что-нибудь сумасбродное, чтобы не думать о том, как он проводит время с этой пышногрудой Скарлетт Йоханссон.

У меня до сих пор саднит в груди, и мне совсем не нравится это нестерпимое жжение.

Телефон, зажатый в руке, разражается заливистой трелью, и я торопливо принимаю вызов, замирая у небольшого окошка на чердаке.

— Ника, ну что ты там? Мы с Андреем подъехали.

Звонко тараторит в трубку Лидка, моя одногруппница, и я резво скатываюсь с лестницы и чуть не подворачиваю ногу. Чертыхаюсь, влетаю в кроссовки на толстой подошве и выскальзываю в полутемный двор с одиноко горящим фонарем.

Воровато оглядываюсь, как будто на территории могут быть камеры, и передвигаюсь к воротам короткими перебежками.

Чувствую себя шпионкой из какого-нибудь кинофильма. Вскарабкиваюсь по сваленным грудой ящикам, хватаюсь за выступ и неуклюже подтягиваюсь на руках.

Усаживаюсь на заборе. Перекидываю сначала одну ногу. Потом вторую. И хочу осторожно сползти вниз. Но что-то идет не так. Ладони почему-то соскальзывают. И я лечу вниз.

Свободное падение, мать его. От перспективы расшибить себе копчик или бедро становится дурно. И меньшее, чего я сейчас жду, так это того, что чьи-то сильные руки поймают меня в метре от земли.

— Ой!

Лепечу испуганно и крепко зажмуриваюсь. В нос ударяет запах знакомого сандалового парфюма, и больше всего на свете я боюсь распахнуть глаза и встретиться с яростным взглядом Гордея.

— Вероника.

Шипит он предостерегающе, а я качаю головой, как болванчик, и продолжаю сжимать веки.

Телефон оглушительно звенит в кармане рубашки, и если я рассчитываю, что Северский позволит мне ответить на звонок, то глубоко ошибаюсь.

Он опускает меня на асфальт. Реквизирует гаджет. И буквально рычит в трубку.

— Вероника никуда не поедет. Ни сейчас. Ни завтра. Ни на следующей неделе.

Зло тапнув по экрану, он запихивает мобильник в задний карман своих джинсов и препарирует меня, словно лягушку.

— Ника, какого хрена⁈

Озвученный скрипучим голосом вопрос застает меня врасплох и заставляет съежиться, как будто на улице не весна, а лютая зима с колючим снегом и пронизывающим ветром.

— В прошлую среду я едва договорился со следаком, чтобы на тебя не составляли протокол. И что ты мне пообещала? Что будешь сидеть тихо, как мышка. Никаких баров, клубов, рок-концертов и прочей ерунды!

— Мне надоело, что вы с Сережкой носитесь со мной, как с маленькой! — всхлипываю я жалобно, но мой нелепый протест разбивается о стену Гордеевского негодования.

— А ты маленькая и есть. Ни на секунду нельзя оставить без присмотра.

Продолжает злиться Гордей и за шкирку вволакивает меня в дом так, что я чувствую себя нашкодившим котенком.

Швыряет потертую куртку на тумбу и скидывает кроссовки, жестом призывая меня сделать то же самое.

Я послушно разуваюсь, предвидя, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Соплю шумно и нехотя вытаскиваю из себя застенчивое.

— Прости.

— Ты больше так не будешь? Не верю.

— Гордей!

— Можешь даже не рассказывать мне, что превратишься в покладистую паиньку. Марш в гостиную.

Северский подталкивает меня в поясницу, и я послушно двигаюсь в заданном направлении. Усаживаюсь на диван с ногами, подтягиваю колени к груди и обнимаю себя за плечи.

— Чем займемся?

— Киношку какую-нибудь посмотрим.

— У тебя вроде были дела.

— Считай, что их больше нет.

Отмахивается от меня, как от надоедливой мухи, Гордей и падает рядом, врубая сериал про супергероев.

И в глубине души я радуюсь, что он сидит здесь со мной, а не тусит с очередной Машей, Дашей или Наташей.

Спустя какое-то время пространство между нами начинает потрескивать и искрить. Виной всему то ли его подавленная агрессия, то ли моя глупая влюбленность.

Не знаю.

Но я упускаю момент, когда все неуловимо меняется. Северский перетаскивает меня на колени, мои руки обвиваются вокруг его шеи, его губы вгрызаются в мои.

Болезненно и жадно.

Убийственная волна жара прокатывается по телу и сметает все на своем пути. Градус напряжения зашкаливает, мучительное желание стирает запреты.

И я хрипло шепчу, теряя рассудок.

— Стань моим первым.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты стал моим первым мужчиной.

Повторяю негромко, робея, и понимаю, что момент испорчен.

Тряхнув головой, Гордей запахивает расстегнутую рубашку у меня на груди, ссаживает меня с колен и отодвигается, увеличивая расстояние между нами.

— Я не тот, кто тебе нужен.

— Но… — пытаюсь возразить, заготовив целую кучу аргументов, но Северский меня тормозит.

— Я реально не тот, кто нужен нормальной девчонке.

Потерев переносицу двумя пальцами, он поднимается с дивана и протягивает ладонь, чтобы проводить меня в спальню. И уходит, оставляя сердце кровоточить.

С того случая мы практически не общаемся. От Сережи я узнаю, что Гордей себе кого-то нашел, и спустя три месяца оказываюсь в ЗАГСЕ. Поправляю подол пышного белоснежного платья трясущимися руками и скептично изучаю свое бледное отражение в зеркале.

— Он не придет, да?

Спрашиваю у брата, заранее зная ответ, и выше вздергиваю подбородок, получая безжалостное.

— Не придет.

Если бы Северский заявился на наше с Вадимом бракосочетание, я бы без раздумий подхватила длинный шлейф и сбежала бы из-под венца. Но его нет.

Поэтому я упрямо повторяю слова свадебной клятвы, улыбаюсь так широко, что болят уголки губ, и позволяю Белову надеть кольцо мне на палец.

А после и вовсе убеждаю себя, что не люблю никого, кроме мужа, и влечение к Гордею было лишь юношеской блажью. Рожаю от Вадика прекрасную дочку и верю, что моя жизнь наладилась.

Ровно до того мгновения, пока не застаю его с Викой в нашей спальне.

От невесомого дыхания, обжигающего мочку уха, картинки прошлого истаивают как сизый дым. Они испаряются, как призрачный мираж у воды, и совсем не портят взметнувшегося до отметки «волшебно» настроения.

Мне так хорошо в объятьях Гордея, что выпутываться из них — самое настоящее преступление.

Если бы не обещание, данное Соне, я могла бы лежать у Северского под боком вечно. Вычерчивать хаотичные рисунки на его рельефной груди. И радоваться тому, что этот шикарный мужчина с жестким характером и кубиками совершенного пресса мой.

— Надо было давно сделать тебя своей.

Смеется Гордей, просовывая руки в рукава помятой рубашки, а я покрываюсь мурашками от чувственной хрипотцы его голоса и не могу ни на чем сфокусироваться.

Промахиваюсь мимо штанин. Долго ищу невесть куда подевавшиеся капроновые носочки. И никак не могу справиться с застежкой бюстгальтера.

— Иди сюда.

Ласково зовет меня Гордей, и я делаю несколько шагов, поворачиваясь к нему спиной. Он ловко справляется с крючочками, которые не желали мне поддаваться, и оставляет нежный поцелуй на моей шее.

Сейчас его прикосновение не имеет ничего общего с той страстью, в которой мы горели совсем недавно. От каждого его движения веет нежностью и заботой.

— Мне так нравится, когда ты улыбаешься.

Признается Северский, когда мы с ним усаживаемся в прогретый салон автомобиля, и уголки моих губ невольно ползут еще выше.

Близость с Гордеем окончательно стерла те крохи сомнений, что терзали меня, пока он проводил время с Дилярой в больнице. И теперь я чувствую себя наполненной до краев.

Припарковавшись на территории жилого комплекса, где находится квартира Беловых, мы недолго сидим в машине, и синхронно выскальзываем наружу, когда из-за угла выворачивает свекры с Сонечкой.

Моя малышка что-то оживленно им рассказывает и мгновенно срывается с места, стоит ей только заметить нас.

Влетает в объятья Гордея маленьким смерчиком и звонко смеется и смешно болтает ногами, очутившись высоко над землей. Северский прижимает ее к себе бережно, как самое драгоценное сокровище. А я тру грудь от переполняющих меня эмоций.

И все в этом моменте идеально, кроме Вадима, появляющегося на горизонте. Размашистым шагом он пересекает аллею и застывает в нескольких метрах от нас.

— Папочка?

Неверующе бормочет Соня, продолжая держаться ладошками за шею Гордея. Я же вытягиваюсь в струну и с силой впечатываю каблуки в снег.

Не знаю, чего ожидать от супруга, поэтому нервничаю. Тереблю дрожащими пальцами полы пальто и борюсь с желанием попросить Северского усадить нас в машину и дать по газам.

И, если я теряюсь перед новыми вводными, то Гордей, по обыкновению, олицетворяет само спокойствие. Вальяжно идет навстречу Белову и невозмутимо опускает Соню на землю, чтобы она могла поздороваться с отцом.

— Привет, малышка!

— Привет, папочка. Ты вернулся?

— Да.

— Ненадолго.

Я оживаю, сокращая разделяющее нас расстояние, и жестко перебиваю Вадима до того, как он успеет наобещать дочери золотые горы и полцарства в придачу.

Прохожусь по нему пренебрежительным взглядом и жестом намекаю, чтобы даже не думал выкинуть что-нибудь безрассудное.

— А пойдемте к нам чай пить. Нечего мерзнуть в такой холод.

С присущей ей мудростью, Тамара Николаевна спасает ситуацию. Морщится от напряжения, висящего между нами, транслирует что-то сыну безмолвно и, к моему огромному облегчению, забирает у него Сонечку.

А спустя каких-то пять минут споро накрывает на стол и вручает мне полотенце. Чтобы я натерла и без того блестящий сервиз.

Достает из холодильника овощное рагу и говяжьи биточки, разогревает их в микроволновке и умело командует всеми нами.

По крайней мере, никто не решается с ней спорить и, уж тем более, затевать скандал.

— Понравилось тебе представление, малыш? — разложив столовые приборы рядом с тарелками, я усаживаюсь рядом с дочкой и нежно растрепываю ее пшеничные волосы.

— Да. Очень. Там были такой смешной Страшила и клевый Дровосек.

Соня болтает без умолку и делится своей новой мечтой. Стать актрисой, когда вырастет.

А я ощущаю, как распрямляется стальной обруч, сдавливавший грудную клетку. Теперь мне дышится намного легче, особенно, когда Гордей обнимает меня за плечи и мягко мажет губами по виску.

Все это не укрывается от Белова, мрачнеющего, словно грозовая туча. Но меньше всего меня сейчас волнуют его душевные терзания.

За исключением его явного неудовольствия, остаток ужина проходит ровно и без эксцессов. Мы с Северским нахваливаем стряпню Тамары Николаевна и обещаем свекрам заскочить через пару недель.

Гордей жмет руку Геннадию Семеновичу, хоть это и смотрится немного странно, и помогает Соне застегнуть молнию на курточке. Я же улучаю минуту и подаюсь к Вадиму, понижая голос до предупреждающего шепота.

— Если ты вдруг надумал манипулировать Сонечкой…

— Ника!

— Повторяю еще раз. Я не собираюсь мешать вашим встречам. Не планирую ограничивать ваше общение. Не буду ее настраивать против тебя. Но если ты попытаешься ею манипулировать, я сотру тебя в порошок, Белов.

Не знаю, откуда во мне берется эта агрессия, но я и правда готова растерзать Вадика на куски, как тигрица, защищающая своего детеныша.

Чувствует это и Белов. Отшатывается так, как будто я отвесила ему оглушительную пощечину. И изучает меня пристально, словно видит впервые.

— Ты изменилась, Вероника. Очень изменилась.