Глава 27

Гордей

— Богдан, а подгони-ка мне строительную бригаду.

— Без проблем. Для тебя все самое лучшее, Север. Отправлю к тебе пацанов после обеда.

Весело откликается Багиров на том конце провода, а я слышу, как он сюсюкается с дочерью, и не могу сдержать расплывающейся улыбки.

Удивительно, как одна забавная кроха превращает сурового бородатого мужика в ванильное облако. Да я и сам таю, когда смотрю мультфильмы с Сонечкой или читаю ей сказки.

Рассматриваю фотографию в рамочке, на которой изображены смеющиеся Ника с дочерью, которая перекочевала ко мне на стол со дня выставки ледяных скульптур, и чувствую, как в груди растекается тепло.

С появлением Солнцевых в моей жизни все переменилось. Теперь я встаю раньше будильника, чтобы не разбудить спящую рядом любимую женщину. Иногда успеваю приготовить ей завтрак и сорвать утренний поцелуй с пухлых сочных губ. И даже деньги я зарабатываю с утроенной мотивацией.

Потому что на них можно свозить моих девчонок в отпуск в какую-нибудь экзотическую страну. Накупить им гору новых платьев. А еще сделать ремонт в пентхаусе.

Потому что я хочу перевезти Нику с Соней в жилье попросторнее, но не хочу, чтобы хоть что-то в моем доме напоминало о Диляре. Не желаю, чтобы Вероника натыкалась на оставленные Дилей заколки или косметику и морщила свой хорошенький лоб.

— Твой кофе, Гордей.

Постучавшись, Солнцева вплывает в мой кабинет и ставит передо мной чашку свежезаваренного американо и тарелку с сэндвичем. Кокетливо поправляет выбившийся из рыхлого пучка локон и улыбается так заразительно, что я плюю на субординацию и установленные мной самим правила и рывком дергаю ее к себе на колени.

Утыкаюсь носом ей в висок, пробираюсь пальцами под блузку и наслаждаюсь бархатом кожи. Время будто бы замирает, и настенные часы останавливают свой бег. Позволяя мне плыть по волнам нежности и зацеловывать раскрасневшуюся, словно неопытная школьница, Веронику.

— Люблю тебя, ты в курсе?

Выпускаю ее из объятий с явной неохотой и сдерживаю смешок, наблюдая за тем, как она вскакивает на ноги и неловко защелкивает расстегнутые мной пуговицы. Разглаживает заломы на узкой черной юбке ниже колена и проводит кончиком языка по искусанным мной губам.

— Я тоже люблю тебя, Гордей.

Ближе к полудню я вливаю в себя еще одну чашку кофе и выхожу в приемную, сталкиваясь взглядами с Никой. Хоть она ничего не спрашивает, видно, что переживает.

На три назначено заседание по их с Вадимом разводу, и ей явно не терпится со всем этим расквитаться. Оставить неудавшийся брак в прошлом и получить вожделенное свидетельство и официальную свободу.

— Все будет хорошо. Не волнуйся. Я позвоню, как закончим.

Я обещаю Нике, напоследок обнимая ее до хруста костей, и выскальзываю на улицу, рассчитывая проветрить мозги. В голове сейчас сплошной розовый туман и нестерпимое желание сграбастать Солнцеву и отправиться в заснеженное шале в горы.

Туда, где не будет ловить связь.

Несмотря на яркие картинки, которые услужливо подсовывает воображение, к зданию суда я приезжаю собранным. Показываю удостоверение приставу, сдаю пальто в гардероб и поднимаюсь на второй этаж.

Там на скамейке уже сидит Белов в компании своего адвоката. Родина я знаю по другим делам и невольно кривлюсь. Он не чист на руку и не гнушается самыми грязными методами, но в случае со мной его уловки вряд ли помогут.

— Добрейшего денечка.

Оскалившись, я опускаюсь слева от Вадима и отстраненно изучаю его одежду. Воротник его светло-голубой рубашки немного примят. Галстук повязан криво. А трехдневная щетина совсем его не красит, прибавляя ему лет пять.

— Выглядишь паршиво.

— Твоими молитвами.

Хмуро отгавкивается Белов и сцепляет пальцы в замок, упирая локти в колени. Судя по насупленным бровям и сжатым в тонкую линию губам, он не настроен на конструктивную беседу, но я намерен сказать ему еще кое-что до того, как нас вызовут в зал суда.

— Не приближайся к моей женщине, ладно? Сведи контакты к минимуму. Общайся сугубо по делу. Только если это касается Сони. И веники больше Нике не таскай, — я требую безапелляционно, а Вадим резко вскидывает подбородок и таращит на меня блеклые, будто выцветшие глаза.

— Да кто ты такой⁈

— Я тот, кто испортит тебе жизнь и похоронит твою карьеру. Если ты ко мне не прислушаешься.

Сообщаю невозмутимо, ощущая, как стальная решимость расползается по венам, и прерываюсь, потому что секретарь приглашает нас пройти внутрь.

За проверкой документов следуют формальности, а потом слово берет Родин, и мне становится противно.

— Квартира была куплена ответчиком до брака, соответственно не является совместно нажитым имуществом. Истица не может на нее претендовать.

Ушлый адвокат старается на максимум отработать полученный гонорар, приобщает какую-то кипу бумаг, а я поражаюсь, как сильно измельчали некоторые представители мужского пола.

Кто-то оставляет жене и ребенку всю недвижимость и даже машины, начиная все с нуля. А кто-то выставляет родных людей на порог с одной лишь спортивной сумкой.

— Следующее заседание состоится…

Заслушав наши доводы, судья предсказуемо откладывает рассмотрение еще на неделю и предлагает сторонам примириться. А я улучаю момент, пока Родин подписывает уведомление, и ловлю Белова в коридоре.

Не больно стискиваю его запястье и заставляю посмотреть мне в глаза.

— Веронике ничего от тебя не нужно. Я с радостью обеспечу ей безбедное существование. Но будет честно, если половину квартиры ты подаришь дочери.

— Честно?

— Конечно. Ника рожала твоего ребенка восемь часов. Не спала, пока у Сони резались зубки. Сидела в очередях в больнице, водила малышку на разные кружки и в детский сад, пока ты имел возможность карабкаться вверх по карьерной лестнице.

Произношу это все запальчиво и вместе с тем понимаю, что трачу энергию впустую. Есть люди, которые считают себя центром вселенной, и свято верят в то, что все вокруг им что-то должны.

Будь-то деньги. Признание. Непыльную работу.

И Вадим, судя по глубокой линии, прочертившей его лоб, именно из таких. Он явно не жаждет мчаться к нотариусу, отписывать половину доли кому бы то ни было и принимать те прописные истины, которые я пытаюсь втемяшить в его башку.

— В любом случае, алименты ты будешь платить. Причем со всего дохода, а не только с официального оклада. Не сомневайся.

Мысленно поставив на Белове крест, я оставляю последнее слово за собой и трачу полдня на составление и отправку запросов. В фирму, где Вадим числится. Клиентам, которым он оказывал услуги в черную. И в несколько организаций-посредников, где он засветился.

Следующую неделю я разрываюсь между офисом, квартирой и строительными магазинами. Выбираю новую плитку в ванную комнату, паркет в кухню, а вот интерьер перекладываю на Нику.

Хожу за ней хвостом и отвечаю на вопросы, которые она изредка задает.

— Круглый или овальный?

— Овальный.

— Белый с бежевым или с серым?

— С бежевым.

Вместе мы покупаем новые светильники, пледы, постельное белье и кучу мелочей, которые совершенно необходимы, по мнению Вероники.

Ароматизированные свечи. Кружки со смешными надписями вроде «утренние лужи — это слезы людей, которые не хотят идти на работу». Пушистые домашние тапочки-зайцы для нее и для Соньки.

И если прошлый ремонт я целиком спихнул на дизайнера и прораба, то в этот раз я предпочитаю все контролировать. Заставляю строителей доводить работу до идеала, придираюсь к крохотным недостаткам и превращаюсь в лютого перфекциониста.

Мне почему-то очень важно, чтобы Ника осталась довольна.

Как я и предполагаю, Белов не объявляется и не предлагает заключить мировую. Зато активизируется мама. Названивает по три раза на день — утром, в обед и вечером, и обсуждает со мной все, начиная от прогноза погоды, заканчивая цветом штор, которые она хочет повесить в гостиной.

И я порядком устаю от ее повышенного внимания.

— Ма, у тебя что-то срочное? Я занят, — придерживая ухом трубку, я принимаю кровать для детской и пару плетеных кресел и кожей ощущаю грядущий подвох.

— Я быстро, сынок. Там Диляра переезжает от родителей. Ты не мог бы ей помочь?

— А я какое теперь имею к этому отношение? Пусть наймет грузчиков. Ахметовы вроде не стеснены в средствах.

— Девочка недавно после операции. Не будь таким черствым, Гордей. Прояви благородство, ей будет приятно.

— Ладно, мам. Я подумаю. Пока.

Выдаю нечто нейтральное, чтобы потом нельзя было придраться к моим словам, и отключаюсь.

Прекрасно осознаю, что мама, вопреки здравому смыслу, все еще надеется свести меня с Дилей, поэтому ни к каким Ахметовым заезжать не планирую. Еще раз внимательно осматриваю новехонькую мебель, подписываю накладные и мчу в контору за Вероникой.

Странно, но чем больше я провожу с ней времени, тем острее на меня начинает действовать ее отсутствие.

Ладони покалывает от нетерпения. А в груди закручивается бушующее торнадо.

— Я на месте. Выходи.

Отправляю ей сообщение, паркуясь рядом с выходом, и тут же выскальзываю наружу, чтобы открыть для нее дверь авто.

Но прежде ловлю ее в свои объятья, отрываю от земли и кружу до тех пор, пока картинка не начинает расплываться и у меня перед глазами.

Опускаю Нику на тротуар осторожно. Прижимаюсь носом к ее виску и запутываюсь пальцами в густых каштановых волосах.

Я словно подросток в пубертат запал на самую популярную девчонку в школе и сдурел, когда из всех она выбрала меня.

— Голодная? Я — как волк.

Отлепляюсь, наконец, от своей женщины и медленно выезжаю на трассу. Вливаюсь в поток спешащих кто куда автомобилистов и наслаждаюсь ароматом Никиных духов, расползающимся по салону.

Сочетание мандарина и сандала прекрасно ей подходит, а еще прочно ассоциируется у меня с Новым годом. Который из праздников «для галочки» перекочевал в категорию «самый любимый», потому что подарил мне настоящее чудо и вернул веру в любовь.

— Как насчет ребрышек?

— И картошки фри с сырным соусом? Положительно.

Мазнув взглядом по вывеске недавно открывшегося ресторана, соглашается Ника, а я тащусь от того, какая она естественная.

Не стесняется щеголять передо мной без макияжа в одной футболке на голое тело. Не изнуряет себя бессмысленными диетами, не забивает холодильник одними лишь зелеными овощами и иногда может позволить себе что-нибудь вредное. А еще не боится спорить со мной и не превращается в вечно согласную тень, лишь бы мне угодить.

И эта ее искренность вставляет меня гораздо больше, чем Дилины сдержанность и манерность.

— Там работы осталось максимум дня на три-четыре, и можно переезжать.

Отчитываюсь я перед Никой, помогая ей снять пальто, и сам предвкушаю, как мы сменим Динкину квартиру на более просторные апартаменты. Завалим Сонину комнату игрушками, приготовим мясную запеканку в новой посуде и опробуем громадную двуспальную кровать, которую доставят завтра.

Я в мельчайших подробностях представляю каждое из своих действий, смакую их, как самый настоящий гурман, и не сразу разбираю речь, доносящуюся от соседнего столика. Но спустя пару секунд знакомый голос ввинчивается в барабанные перепонки и заставляет насторожиться.

— Подруга, ты жутко выглядишь? Бледная, как моль. Исхудавшая. Ты, что, поругалась со своим Гордеем?

— Мы расстались, Аэлит.

— Расстались?

— Он меня бросил, представляешь? Променял на серую мышь. Сиротку. Вечно ему нужно кого-то спасать.

— Да-а-а. Треш!

— Я уже даже была готова ему родить. Сказала, что хочу ребенка. А он все равно меня кинул.

— Но ты же…

— Пила таблетки, лишь бы не забеременеть? Да. Я ненавижу детей. Этих орущих пищащих проглотов, из-за которых тебя разносит, как бегемота! Из-за которых ты не можешь нормально питаться, тусить, спать и выпадаешь из нормальной жизни хрен знает, на сколько. Но я думала, это единственный способ его удержать.

Я слышу эти фразы, наполненные ядом, так четко, как будто Диляра произносит их в громкоговоритель. На пару мгновений впадаю в ступор от циничности сказанного. А потом разражаюсь диким хохотом, только сейчас понимая, каким был идиотом все это время.