Глава 40

АСЯ

До трех часов времени еще целая куча, и что мне с этой кучей времени делать? Я расхаживаю по квартире туда-сюда, как ненормальная!

Меня трясет от волнения, и я разрываюсь от желания снова позвонить Титову, чтобы высказать ему все, и выкинуть телефон в окно, чтобы вообще не набирать его больше.

Если бы можно было сейчас описать одним словом мое состояние, то не получилось бы аж никак.

С горя иду к своему мини-бару, выуживаю оттуда что покрепче первое попавшееся и наливаю себе целый бокал доверху.

Хочется напиться и отключиться, чтобы мне не было так больно. Настолько сильно больно.

После первого бокала красного вина, как оказалось, привезенного с самой Сицилии, я чувствую едва проскальзывающее в теле расслабление.

Это меня не спасает, конечно, но становится немного теплее.

Меня больше не окунает в вечные льды, меня попускает.

ЕЩЕ ГЛОТОК и еще, и вот я уже думаю о том, что Титов может идти на все четыре стороны и делать что хочет. А я буду решать с отцом проблемы, который мой уже бывший мужик смог создать нам.

Бывший мужик…больно рубит по сердцу ножом.

Я не могла бы и представить, что такое возможно. Не могла бы!

А вот и получите, а вот и распишитесь.

Когда мой телефон оживает, я не сразу понимаю, что делать. Мне плакать, смеяться, или все вместе. На связи Титов, и он звонит мне уже второй раз за пять минут.

В то время как я бездумно всматриваюсь в мигающий экран без особой надежды найти ответ на вопрос «что делать мне сейчас?».

Я так сильно хочу взять трубку и так сильно боюсь услышать от него правду, что не решаюсь на это. Просто не решаюсь…

Потом он пишет мне смс, снова и снова, а я оставляю их без ответа только слежу за тем, как быстро сменяются всплывающие окошки у меня на экране.

На глаза наворачиваются слезы, которые я так стараюсь сдержать.

Трубку я благополучно по итогу не беру, только всматриваюсь в свой смартфон как во врага народа номер один.

Но звонить Титов не перестает, раз десять уже пытается, все пишет и пишет. И только когда я включаю режим «полет», безумный танец по битому стеклу из моих нервов заканчивается.

На голодный желудок я выпиваю еще полбокала вина, но меня не вставляет так, как хотелось бы. Я если и бываю пьяной, то исключительно от Титова, а не от спиртного.

Когда телефон замолкает, у меня внутри рождается сожаление.

Сошла с ума, да? Да…

Потому что все, о чем мне удается думать, так это…почему Титов меня предал, и почему он так грязно сыграл.

Мне не приходит в голову ничего другого. Абсолютно ничего.

Через полчаса мне звонит уже адвокат отца, и я не сразу трубку беру. Все словно в замедленной съемке.

— Але.

— Але не але, я чуток опоздаю, буду у тебя к девяти вечера, ладно?

— Хоть к десяти.

И я отключаюсь, не прощаясь даже. Мне не хочется ничего. Жуткая апатия и полное отсутствие здравого смысла в мыслях, в поведении, в ощущениях.

Потому что они у меня такие, как будто кто-то, не дай бог, умер. Ровно то же самое.

Так что когда в мою дверь начинают стучать, а потом и долбиться, я почти с полной уверенностью могу сказать кто именно пришел. Но радости мне это не доставляет никакой. Только еще больше горестью окутывает. МНе в моменте не хочется совсем ничего.

Но я медленно подхожу к двери и слышу до боли знакомый голос:

— Ася, открой дверь. Немедленно, — голос приказной и таким голосом он ко мне не обращался. Тон заставляет меня сжаться. На глаза снова наворачиваются слезы, но я обещаю себе при нем больше не плакать.

Никакого сожаления он не увидит.

Мне, по крайней мере, кажется, что я могу не показать своего отчаяния.

— Это кто? — ляпаю безэмоционально, но тянусь к замку.

— Ася, открой дверь, — рычит в ответ Титов, и я слегка надавливаю на замок, но не проворачиваю.

— Иначе что? Вынесешь дверь?

Воцаряется молчание, мне кажется, я слышу тяжелый вздох.

— Малыш, что случилось? У меня был крайне…неприятный день, и я не хотел бы сейчас играть в угадайку, а хотел бы получить прямой ответ на свой вопрос. Что случилось, и почему ты исчезла и не отвечаешь на мои звонки и на сообщения. Кажется, я не успел ничего плохого сделать еще, — рычит он в наглую мне, словно и правда не понимает, что такого могло случиться.

А НАДПИСЬ НА СТЕНЕ ТЕБЕ НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛА?

Играешь дальше? Ну играй, конечно, только недолго у тебя это выйдет.

— Ну может ты хотя бы сейчас не будешь делать вид, что ничего не знаешь. Может скажешь правду, — поворачиваю замок и открываю дверь, встречаясь с пугающим взглядом Титова и…его не совсем трезвым видов. Взлохмаченный он врывается ко мне в квартиру даже не спрашивая разрешения, сгребает меня в объятия и до боли прижимает к себе, оставляя во мне пробоину от этой ласки.

Я безвольно куклой стою и просто принимаю ласку, от которой мне рыгать хочется.

Мне хочется рыгать от него и от его рук, и хочется ударить себя чем-то тяжелым, чтобы не наслаждаться процессом.

Не слышать этот запах, не ощущать такие знакомые прикосновения к пылающей коже.

Я не хочу, но почему-то с глупой улыбкой на лице, напоминающей оскал, принимаю это.

— Что случилось, скажи мне, — в его глазах я вижу понимание, даже если он продолжает ломать эту дешевую комедию…даже если мне хочется стереть память и не знать, что он меня предал.

— Ну так расскажи мне, как дело Агеева продвигается. Ты уже подписал документы для его ареста? Или как там все происходит. Ты расскажи, я ж не в курсе, не обучена, — отталкиваю его от себя с легкостью. Он мне это позволяет, вероятно, потому что не ожидал услышать это.

Взгляд моментально меняется, и в нем я вижу свой личный приговор. Слезы стекают по носоглотке, вот как сильно я стараюсь не заплакать и не показать ему. Вместо этого — стальная улыбка на лице как символ собственной победы над Титовым.

Не получилось сделать больно, не надейся.

— А ты как вообще? Ну сразу после аварии понял, или авария тоже подстроена? Или может, я не знаю, что там у тебя в больной голове сложилось, что ты раз-два и решил меня потрахивать, ведя дело против моего отца. Кстати, а что там по этике? Ну то есть, это нормально вообще? Или для благой цели ты вроде как герой теперь, получается. Ты расскажи, Титов, потому что я вот смотрю на все это и думаю, как я вообще могла не заметить очевидного. Не заметить, что ты мразь, например. Просто чисто гипотетически, если подумать, то тебя и уволить же должны? Я погуглю, ты мне все равно правду не скажешь. У тебя это, как говорится, не принято. НЕ раскрывать детали дела для посторонних лиц, НО трахать посторонних лиц ради какой-то своей цели считаешь нормальным. Ты телефоны мои читал? Слушал? А может прослушку на меня нацепил. Надо будет бате сказать, чтобы проверил квартиру и машину, все же мало ли что. Но я тебя огорчу, я с отцом его проблемы не обсуждала. У тебя явно не получится ничего выудить из наших разговоров, кроме того, что я с ним ссорилась из-за тебя. Но и тут недолго музыка играла, я обязательно перед ним извинюсь. Оно мне не упало, что называется. Ругаться из-за человека, который этого не заслуживает. Так что, Титов, возвращайся к своей Полине и дальше трахай ее сколько влезет. Там у тебя, конечно, преференций не будет, но и ты тоже не наглей. НЕ ВСЕ КОТУ МАСЛЕНИЦА.

Я бью и бью его словами, следя за нечитаемым выражением лица. Он тяжело дышит и играет желваками, пока я изо всех сил стараюсь не разрыдаться при нем.

— Катись из моей квартиры, иначе я вызову полицию, — указываю ему на дверь, но Титов и с места не сдвигается, так и смотрит на меня не моргая.

В нем столько злости, столько отчаянной решительности, что я делаю два шага назад, создавая между нами буфер. Меня как будто откидывает от него в сторону.

— Малыш, я…

— Заткнись, я слушать тебя не буду…— закрываю уши ладошками и зажмуриваюсь до цветастых точек перед глазами. Сквозь плотно закрытые глаза все равно проступают слезы, что крупными каплями стекают словно лавой по щекам.

Но он подходит ко мне и обхватывает мои руки, держит их и говорит-говорит-говорит.

— Я действительно веду дело твоего отца, но я никогда не играл с тобой. Никогда, блять, я не был тем, кто ради какой-то выгоды будет спать с кем-то. Послушай меня, — покрикивает он и мягко отводит мои руки в стороны, несмотря на то, что я сопротивляюсь.

— Послушай меня! — перехватывает за подбородок и тянет мое лицо к себе, вжимаясь в лоб своим.

Мне нечем дышать, совсем нечем и очень больно от того, что я так и не смогла сдержаться и все же разрыдалась. Теперь он будет думать, что имеет для меня какое-то значение, теперь он будет считать, что мне не все равно, а мне все равно, мне все равно на него!

— Ты лгун, я не буду слушать тебя! — выкрикиваю и пытаюсь вырваться из самых любимых объятий, которые сейчас для меня сродни стекловате.

Внутренности раздирает на части, и кажется, что мне ломают кости. Но это всего лишь предательство, и все правда. ВСЕ ПРАВДА.

— Ася! Я люблю тебя, слышишь, я тебя люблю. И все это совсем не так, как может казаться на первый взгляд…— шепчет мне в губы, и я готов умереть на месте от агонии внутри.

Всматриваюсь в него заплаканным взглядом и дрожащими губами отвечаю:

— Ты Ведешь дело против моего отца, и ты ни слова мне не сказал об этом. Ты ничего мне не сказал, ты соврал. Я никогда не смогу принять того, кто меня предал, Титов. Я знаешь, могу сильно любить, а потом проснуться в один момент и перегореть. Так бывает. И теперь у меня перегорело, у меня на тебя больше не встанет, Титов. Прикинь, нет. Я не хочу тебя видеть, слышать и знать. Оставь меня и забудь о моем существовании, потому что никогда не прощу тебя за то, что ты меня предал. НИКОГДА. НЕ. ПРОЩУ. ТЕБЯ.

В душе я кричу «как ты мог», но сейчас молчу, потому что если я скажу больше, я просто умру от нахлынувшей боли. Я не смогу с этим совладать. Не смогу и все…

— Ты все для меня, малыш. Я тебя не предавал. И я отчаянно пытался найти выход в безвыходной ситуации. Поверь мне, лучше чтобы прокурором был я, малыш. Лучше, чтобы я…

Я зажмуриваюсь и отрицательно машу головой, но он перехватывает мою голову и впивается в губы в болезненном поцелуе на грани немой истерики у меня в душе. Я просто…умираю в его руках. Морально. Морально меня нет. Я на осколки раздроблена, но отвечаю на самый соленый поцелуй в моей жизни. Пусть и последний настоящий.

Когда все заканчивается, я цежу чужим голосом:

— Пошел к черту.

И самое удивительное, что печально улыбнувшись, он уходит. Оставляя меня с пробоиной в груди, лечения от которой не существует.

А я хочу, чтобы он вернулся.

Но когда бы он это сделал, я бы послала его нахер.

К девяти вечера приезжает Власов, а я уже успею выжрать целую бутылку вина. Меня немного мутит, но при этом я трезва как стеклышко.

— Ого. Интересное кино, — резюмирует он, когда садится в кресло напротив. — Ты двери не закрыла, умница. О своей безопасности надо как-то думать, не?

— Похер. Кому я всралась?

Власов приподнимает бровь в немом вопросе, но никак не комментирует.

— Что стряслось у тебя?

— Скажи мне, вот чисто гипотетически. Если у судьи…допустим, отношения с…скажем, сыном подозреваемого в его деле. Тогда что? Ну чисто гипотетически?

Я меняю показания на ходу, так и не решаясь сказать все как есть. Меня трясет сильнее от собственной лжи, но если я скажу ему как есть, он точно догадается обо всем.

Нахмурившись, Власов наклоняется ко мне и со странной блуждающей улыбкой спрашивает:

— Ты в адеквате, Агеева? Я думал, что нечто важное стряслось, а ты меня тупыми вопросами сносаешь? А в гугле тебя заблокировали, что ли, нахер?

— Сань, давай без этой херни. Скажи мне.

Он перестает тянуть лыбу и хмурится еще сильнее.

— В правовых системах большинства стран судья обязан избегать любой ситуации, которая может привести к конфликту интересов. Это включает и личные связи с участниками дела. В таких случаях, судья может быть обязан заявить о возможном конфликте интересов и, скорее всего, отстраниться от рассмотрения этого дела, передав его другому судье. Если этого не произойдёт, то стороны дела могут заявить об отвода судьи, и суд будет рассматривать этот запрос.Так что в такой ситуации процесс может быть признан недействительным или несправедливым, если подобные обстоятельства не будут раскрыты и устранены. Ася, в чем дело? Если ты что-то знаешь, ты обязана мне сейчас сказать, иначе мы окажемся в еще более глубокой сраке!

Но я лишь глупо улыбаюсь, прикидывая в голове вариант, что с прокурором, вероятно, также.

Все ясно…

— Да так, извини, ну слушай, я напилась. Мне жаль. Я вообще заноза в заднице.

— Ася, — уже менее дружелюбным тоном продолжает он.

Но я лишь улыбаюсь сквозь слезы.

— Власов…я просто уточнила. Лады?

— Ну если ты что-то вспомнишь, что ты там уточняла, то скажешь мне. И меньше пей. Женский алкоголизм неизлечим.