- 11 -

Ижен лежал, свернувшись шипасто-зубастым клубком посреди оплавленного его пламенем каменистого сада, и чувствовал бушующую в душе ярость. Слух, тонкий, как и у всех драконов, улавливал всё, что происходило сейчас за панорамным стеклом: спор лекарей, склонившихся над изуродованным, изломанным телом, шелест их одежд, плеск микстур... но самое главное — сердцебиение.

Сердце Даани уже дважды останавливалось, но потом всё же начинало биться снова. Ижен прислушивался к этому звуку, как к музыке, и в глубине души немного жалел, что совершенно не умеет молиться: именно для таких моментов, наверное, и придумали веру.

Он чувствовал себя беспомощным и бесполезным. Он умел убивать тысячей разных способов, в нём текла кровь Мрачного Жнеца, локального бога смерти, он обладал оружием, способным уничтожить целый мир... и ничего из этого, совсем ничего, не могло помочь Даани. В этом есть насмешка: каким бы могущественным ни казалось со стороны насилие и разрушение, обратная сторона этого — бессилие. Какая разница, скольких ты можешь убить по мановению руки, если в итоге не способен спасти самых близких? С этой дилеммой, наверное, сталкиваются все, рано или поздно.

Ижен слушал стук сердца Даани и вспоминал их первую встречу. "О, так это тебе мне надо лизать задницу, чтобы понравиться лорду Лаари?" — спросил его нахальный большеглазый демонёнок из воспоминаний. Странное начало доверительных отношений — но, если разобраться, и не такое бывает.

На самом деле, Ижен никогда не задумывался о том, что значил для него Даани; он просто был. Всегда.

Не стоило втягивать его в эту историю с Лимори; нельзя было подставлять его под удар...

Ижен прикрыл глаза, наблюдая, как над Гахааном загорается зеленоватое вязкое марево заката, и вслушивался в чужое сердцебиение. Он ощущал себя совершенно разбитым, и это было непривычное, обескураживающее чувство, слишком болезненное, чтобы справляться с ним в одиночку.

Ему хотелось поговорить с душой.

Это всё ещё было рискованно, он всё ещё опасался выдать лишнего и всё ещё считал, что это плохая идея. Тем не менее, он мысленно потянулся к душе, удивляясь тому, насколько далёкой она казалась, насколько чужой. Предвечная, как же он запутался... и всё же... Лимори у Жакрама, Даани — при смерти. Ижену хотелось убедиться, что хотя бы Гунни в порядке, возможно, послушать рассказ о дракончиках-Властелинчиках. Как там лопух Эт, не передумал дарить ему город? Как Ири — всё так же язвительна и прекрасна?

Ижену нужно было знать, что хоть где-то всё хорошо. Это было эгоистично — после стольких дней молчания, после Лимори — но именно сейчас он нуждался в душе больше, чем когда-либо.

В существе, которое станет его личным якорем, лекарством от безумия, поддержкой и утешением.

Ижен опустил щит, которым закрылся от своей пары, и всей своей сущностью устремился ей навстречу.

"Гунни?" — позвал он.

На него вновь нахлынули её эмоции — решимость, обида, интерес, сомнения... много всего. Тепло связи с парой свернулось под сердцем, запульсировало знакомой сладкой болью.

"Ты всё же решил поговорить со мной? Какая, однако, честь" — её мысленный голос звучал язвительно. Что, пожалуй, даже неудивительно.

"Да, — сказал он. — Но я не смогу говорить долго и не желаю обсуждать политику или войну. Просто хотел убедиться, что у тебя всё в порядке. "

Она помолчала пару мгновений.

"Нам надо серьёзно поговорить, Ижэ", — отозвалась она в итоге, и было в её тоне нечто такое, что ему совсем не понравилось.

"Так говори же", — сказал он так небрежно, как мог, а сам внутренне сжался от дурного предчувствия.

"Первое — у нас будет ребёнок", — сказала она. — "Похоже, девочка... если тебе интересно."

Есть у неожиданных и неприятных новостей такая особенность: они частенько ходят скопом, обрушиваясь на незадачливую жертву, будто камнепад. Именно это, строго говоря, и произошло с Иженом.

Первой его реакцией было закричать: "Избавься от этого паразита немедленно, он тебя убьёт!". Но, слава всему, у него хватило воли вовремя захлопнуть рот и заново обдумать и ситуацию, и то, что стоит или не стоит говорить женщине в положении. Он напомнил себе, что, в отличие от папочкиных инкубаторов, нормальные драконицы вовсе не умирают в процессе беременности. С другой стороны, он, Ижен, не вполне нормальный дракон; строго говоря, он — результат эксперимента спятившего учёного и немногим более адекватного демона, решившего поиграть в драконью ферму. Кто знает, что именно передастся его детям? Вдруг этот... плод опасен для Гун? Он обдумал, как бы это всё сформулировать, и в итоге осторожно сказал:

"Послушай, ты должна знать, что мы с братьями — своего рода эксперимент. И наши матушки, кем бы они ни были, беременности не переживали. Я догадываюсь, что с тобой будет иначе — всё же, ты дракон и мы пара. Но, если почувствуешь нечто неладное — сразу избавляйся от плода. Я серьёзно. Поверь, выносить кого-то вроде меня — некрасивый и мерзкий способ самоубийства. И я не уверен, не передалось ли это моим отпрыскам."

Он почувствовал ответ ещё до того, как она его озвучила.

"Твои опасения напрасны, — сказала Гунни, явно подбирая слова. — Были проблемы с контролем над призрачным пламенем, но они совершенно закономерны. В остальном всё прошло без осложнений".

Ижен слегка опешил и ощутил лёгкую панику. В каком смысле — прошло? Он настолько перестал что-либо понимать, что плюнул на собственное же решение и чуть углубил их связь, без особенных угрызений совести заглядывая в её память.

Плохая была идея.

Во-первых, Ижен обнаружил, что некоторые особенности драконьей физиологии его, выросшего в окружении демонов, ввергают в ступор. Но это было бы ещё ничего; может, ему даже приятно было думать, что Гунни точно не умрёт. А ещё — осознавать, что у него могут быть нормальные дети. Он всегда полагал, что возненавидел бы своего ребёнка — сказывалась сложная ситуация с папочкой. Но по факту, как ни странно, он не находил в себе отрицательных чувств... к будущей дочери.

Но никак не к её матери.

"Так, значит, ты решила навестить Предгорье? — уточнил он холодно. — Мне следовало предполагать, что этим всё кончится."

"Это — мой дом, — отозвалась Гунни спокойно. — Ты должен понимать."

"Должен? А не слишком ли много ты от меня хочешь? — уточнил Ижен. — Я уже раз сунул голову в петлю из-за тебя. С чего бы мне это делать во второй раз? Вот что. Возвращайся в Чу, к дочери. Немедленно. Сейчас же! Иначе — пожалеешь."

"Что, снова используешь на мне свой ментальный контроль? — уточнила она насмешливо. — Заставишь делать то, чего я не хочу?"

Ижен ощутил тянущую боль в груди. Он помнил, как однажды попытался контролировать Гунни на расстоянии с помощью ментальной магии — и в итоге едва не убил. Теперь сама мысль о подобном вызывала тошноту, неприятие, горе... и это раздражало. Инстинкт, верно? Истинная пара должна быть ответом, но по факту — очередное насилие. Почему в его жизни всё и всегда к этому сводится?

"Если ты это сделаешь, то на свой страх и риск, — отрезал он. — Я больше не стану помогать тебе".

"Ты — моя пара, Ижэ, — сказала она негромко. — И я — твоя пара. Так Предназначено. Понимаю, что ты хотел бы иного, но у драконов твоего рода может быть только одна пара, знаешь?... Ижэ, не злись на меня. Я хочу помочь тебе, слышишь? Возможно, Призрачный Старейшина найдёт способ избавить тебя от клятв, понимаешь? Я не враг тебе."

"От клятв избавиться невозможно, это знают все; если бы даже существовал такой способ, нет никакой нужды в твоём присутствии там. Ты им нужна не для этого, — отрезал он. — Они хотят гарантий, не так ли? Быть уверенными в том, что я останусь в Предгорье."

"Но их можно понять, — он чувствовал в её душе горечь и боль. — Глупо отрицать, что вы с братьями опасны. Ижэ, не будь так глуп. Если клятвы рухнут, тебе всё равно придётся принять сторону Предгорья."

"Кто тебе это сказал?" — уточнил он сухо.

"Ну не думаешь же ты, что сможешь в этой войне не выбирать сторону?.."

Ижен порвал связь, и это была грёбанная капитуляция.

Выбирать сторону... Будь оно всё проклято! Это вообще не его война. И не её! Почему она не может просто уйти в сторону, плюнуть на страну, которая уже несколько раз использовала её, предать семью, которая видит в ней только инструмент! Что, во имя Предвечной, с ней не так? Или... что не так с ними обоими...

Ижен вернулся в реальность, услышав, что сердце Даани остановилось. Снова. Он слушал тишину, считая секунды и отрешённо глядя на раскуроченную взрывом стену библиотеки.

Даани при смерти. Лимори у брата, и кто знает, что с ней делают прямо сейчас. И всё это — ради того, чтобы она, его пара, была в безопасности, чтобы его не смогли ею шантаждировать. И что в итоге? Не те, так эти, верно? Может, у демонов с их душами всё и иначе, но у драконов... Сменить стихийные клятвы на зависимость от пары — отличный бартер.

Рабство на рабство.

Значит, хочешь вернуться в Предгорье, драгоценная пара? Что же, значит, встретимся там. Но ты ошибаешься, если думаешь, что я буду послушной куклой в твоих руках. А если Даани умрёт ни за что, если Лимори пострадает, тебе придётся сильно об этом пожалеть.

* * *

Ижен лежал, не открывая глаз, и слушал тишину. Вот уже минуту сердце демона молчало. Неужели всё зря? Неужели он потеряет Даани так же, как и идеалистичного придурка Ажара? Чем вообще занимаются эти лекари? Он убьёт их, если они его не спасут. Уничтожит. Заставит страдать.

Как они смеют? Они должны спасти Даани! Он был жив, когда попал в их руки, не так ли? Он был жив! И вот он мёртв, уже вторую минуту. И что теперь?

Ижен снова подумал о беспомощности. И даже пожалел немного, что не родился демоном — тогда бы он мог заключить сейчас сделку с кем-то из Древних, с тем же Аштарити. А так — у кого просить помощи? Не у Предвечной же, в самом деле? А впрочем...

Та, Которая Приходит Без Дорог, Та, Которую Не Зовут. Окажи услугу, не забирай моего друга. Пока что. Хорошо? Я не знаю, что предложить тебе взамен, но... Пожалуйста, не забирай его!

Он мысленно повторял это, снова и снова. Он не знал, сколько прошло времени; в какой-то момент ему показалось, что оно замедлило свой бег, что всё вокруг застыло, что он увяз, как муха в янтаре. Ещё — что за ерунда? — он вдруг увидел, как колышется вокруг полупрозрачная трава, пригибаясь к земле от неощутимого ветра. Это ещё что...

— Ты всё же можешь сюда приходить. Я... надеялась на это.

Он вздрогнул всем своим драконьим телом, потрясённо уставившись на Лимори.

Она была полупрозрачной, несуществующий ветер трепал её кудрявые чёрные волосы, а узоры на коже чуть серебрились. Это было странно — видеть её настоящее лицо. Ещё более странным было чувство, которое завладело Иженом при виде неё: тихая, неуверенная радость.

— Это ты, — сказал он.

— Да, — Лимори улыбнулась уголком губ. — Определённо, я.

— Даани умирает, — он не собирался этого говорить. Тем более таким уязвимым, отрывистым тоном. С другой стороны, Лимори... она, с большой долей вероятности, могла понять.

И верно — она нахмурилась, прикрыла глаза, обдумывая.

— Он был ранен во время налёта? Людозмеи достали его?

Ижен покачал своей шипастой головой.

— Ясно, — Лимори поморщилась. — Дело в том самом лорде Лаари?

— Да.

Она вздохнула и сделала несколько шагов вперёд.

— Насколько всё плохо?

— Сердце остановилось несколько минут назад.

— Единственное?..

— Последнее оставшееся.

— Он один?

— С ним лекари. Но они ничего не делают! А если делают, то недостаточно. Я убью их, если они его потеряют, так и знай!

— Понимаю, — Лимори чуть грустно улыбнулась. — Родственники пациентов — одна из самых больших лекарских проблем. Особенно когда речь идёт о жизни и смерти. Мне ли не знать?

— Мы с Даани не родня.

— По крови — нет. Но родственные связи — это не всегда про кровь, верно?

Ижен отвернулся и посмотрел на призрачную траву. Он не был готов обсуждать своё отношение к Даани — не сейчас.

— Ты говоришь "Мне ли не знать". Значит, часто приходилось общаться с роднёй умирающих?

— Чаще, чем хотелось бы, — вздохнула она. — Я — Жрица Предвечной. Такие разговоры — мой долг.

— И что ты обычно говоришь им?

— Обычно — молчу, — отозвалась она. — Потому что тут не может быть правильных слов. Иногда прошу быть сильными; порой вру, что всё будет хорошо... но это явно не наш случай.

Ижен коротко усмехнулся. Как и всегда рядом с ней, он начал успокаиваться, ощутил понимание и доверие. Любопытно, это особенность жреческой магии? Или его личная реакция на неё?

— Если ты здесь, значит, смогла сбежать от моего брата? Я правильно понимаю? — спросил он.

Это была бы хорошая новость. Хоть какая-то.

— Нет, — она слегка улыбнулась. — Но собираюсь. В данный момент твой брат всячески обхаживает меня, дабы использовать против тебя.

— В последнее время это стало модным веяньем, — фыркнул Ижен. — Соглашайся, что бы там ни было, и держись. Я постараюсь придумать, как тебя вытащить.

— Думаю, справлюсь сама, — покачала головой Лимори. — Не уверена, что тебе стоит там появляться. Однако, нам следует встретиться и поговорить лично.

— Почему не сейчас?

— Не время, как мне кажется, — она слегка улыбнулась, сделала ещё шаг к нему и присела на землю рядом. — Пусть я и сама в последнее время возненавидела разговоры о времени... Считай это предчувствием — сейчас не тот момент. Я думаю... я просто побуду рядом.

Ижен должен был поспорить, наверное, но у него не было сил. Он просто опустил свою голову к ней и чуть неловко прижался лбом, чувствуя, как её пальцы касаются чешуек и поглаживают шипы на его голове.

— Я хочу, чтобы ты была рядом, — сказал он. — Мне не хватает тебя.

И понял, что говорит чистую правду.

Она склонила голову, и в её глазах цвета стали ему почудились грусть и мимолётная боль.

— Я с тобой, — сказала она. — Пока на то есть время и судьба.

Ижен хотел сказать что-то ещё, но тут странные звуки ворвались в его реальность — будто удары гонга. Он моргнул, призрачная трава растаяла, как и руки Лимори. Всё, что он слышал — как сердце Даани продолжает биться.

* * *

Пока на то есть время и судьба... Лимори чуть грустно улыбнулась. Это безнадёжно по сути своей, верно? Как история всякой любовницы. Особенно если речь идёт о драконах с их истинными парами. С другой стороны, она и не претендовала с самого начала ни на что особенное. И ясно понимала, каков будет финал.

Но это, увы, не мешало ей с каждым разом увязать всё глубже. Думать о нём чуть больше, смотреть всё внимательней, сопереживать всё искренней... У этого дракона была яркая душа, сложная и противоречивая, но — достойная второго и даже третьего взгляда. А ещё он понимал, и очень хорошо, что чувствует существо, вечно играющее на краю пропасти. Плясать на грани безумия, смерти, боли — да, это было про них обоих. Потому-то им было так легко вдвоём.

С другой стороны, она — не восторженная девушка, и обстоятельства не располагают к треволнениям. Что бы она ни чувствовала к Ижэ, это не было главным. Основной вопрос — как быть с Тенью?

Лимори задумчиво прикусила губу.

Её порадовало, что Ижэ получил доступ к Иным Дорогам — значит, в какой-то степени Предвечная благоволит ему. Это настраивало Лимори на оптимистический лад... настолько, насколько это в принципе возможно в таких обстоятельствах. Ведь, если честно, то она понятия не имела, как забрать Тень. внутреннее чутьё молчало, подсказывало лишь, что нужна будет личная встреча с Ижэ, что она почувствует, когда придёт время.

Не слишком много и не слишком обнадёживающе, но она могла с этим работать, благо привыкла доверять миру и судьбе.

Словно в ответ на её мысли, стены мелко задрожали, и даже сквозь звукоизолирующие чары пробился невнятный, угрожающий гул.

Похоже, затишье на Южном Предгорном фронте закончилось...

* * *

Из окна самоходной машины Гун с тоской смотрела на мир.

Лёгкая депрессия, которой почти всегда сопровождалось преждевременное рождение драконицей яйца, обострилась в разы из-за непростого разговора с Ижэ и открывающейся ей поистине апокалиптической картины: разбитый Железный Тракт, брошенные самоходные машины, одичавшие улитки, трупы в лужах засохшей крови (Алый Мор, выпущенный господином Осом, был безжалостен в этих краях). Гун думала, что теперь в Ликарии останется очень мало чистокровных людей: болезнь выкосит их, соберёт урожай, как фермер по осени.

Гун не ощущала особой радости по этому поводу — лишь горечь.

Она не видела раньше войны — как минимум, настоящей. Так уж вышло. И теперь поражалась тому, насколько на самом деле хрупко благоденствие, насколько быстро может быть разрушено и изуродовано то, что ранее строилось столетиями и тысячелетиями. Человеческая поговорка "Ломать — не строить" была в данном случае актуальна, как никогда.

Да, она жалела людей. Понимала, что, по сути, они нарвались сами, но будем же честны — под "сами" в данном случае следует подразумевать горстку алчных до власти идиотов, которые сунулись в игры бессмертных, не просчитав последствий. Нельзя сказать "нарвался сам" о том мёртвом мальчике, что лежит у края дороги, или о виденной несколько лиг назад купеческой семье. Но им приходится расплачиваться за дурость своих властителей; в этом вопросе Гун ощущала по отношению к людям некоторую солидарность. Ей невыносимо было думать, во что превратилось родное Предгорье — во многом благодаря старым ошибкам... да и, пожалуй, не только старым.

В любом случае, как бы это всё ни обернулось, она собиралась сделать всё, от неё зависящее, чтобы остановить кровопролитие как вне драконьего края, так и внутри него. Она понимала позицию Ири: та отреклась от семьи, создала своё собственное гнездо и отвечала за него. Понятна была и позиция Ижэ: он вообще вырос вне этого мира, и вполне объяснимо, что по большему счёту ему было всё равно, кто в этой войне победит — лишь бы его собственные интересы были соблюдены.

Но Гун... ей не было всё равно. И не могло быть. Её семья и её страна, противоборство Домов — всё это имело первостепенный смысл. И Ижэ это поймёт... будет вынужден понять. Не зря же они — истинная пара, не так ли?..

* * *

— Госпожа? — маг-направляющий повернулся к ней. — Опустите защитные пологи на окнах — начинается опасная зона.

Гун послушалась беспрекословно, хотя и понимала прекрасно, что драконице никакие магические испарения или инфекции не навредят. Но дело тут было в другом: её никто не должен был видеть. И важно это было в первую очередь для выживания всех членов их миссии.

Тут надо оговориться: что бы Ири ни думала по поводу властей Предгорья и их поручений, даже она в итоге признала, что путешествие для Гун организовали самое безопасное, какое только возможно в военное время.

Для начала ей категорически запретили лететь: небеса были в какой-то степени опаснее земли, особенно для Оранжевой драконицы, ограниченной в скорости и высоте. Так что у неё были все шансы нарваться на заплутавший отряд демонов, блуждающую ловушку, огонь орудий из техногенного мира, магическую атаку или кого-то из собственных сородичей, перешедших на сторону противника (насколько Гун слышала, тот же Зелёный Дом ещё в самом начале войны дезертировал в полном составе, сдав свои территории без сопротивления). Путешествие по воде тоже исключалось: прямого выхода к морю у Предгорья не было, а судоходные реки помогли бы преодолеть только треть маршрута. Потому самым релевантным вариантом и стал Железный Тракт.

Наземные путешествия, разумеется, тоже не были лёгкой увеселительной прогулкой. С другой стороны, на дорогах куда проще затеряться среди купцов, беженцев, мародёров, нищих, раненых, больных и умирающих. Расчёт Тайной Службы был верным: в этом хаосе оборотническая миротворческая миссия могла перемещаться относительно спокойно. От излишнего внимания разного рода любителей наживы их защищала репутация — мало кто из сомнительных личностей рискнул бы сунуться к вооружённому и тренированному отряду многоликих. В свою очередь, светящиеся символы мирных намерений, сопроводительные бумаги, подтверждающие цели миссии, и герб сохранившей нейтралитет Башары служили какой-никакой защитой на случай, если нужно будет преодолевать заставы и блок-посты.

Да, Гун предоставили почти идеальное прикрытие. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — её спутники при этом рисковали своими головами. Потому-то она, как могла, старалась облегчить им работу.

Все путешественники знают: самое замечательное в дороге — возможность смотреть вокруг. Летишь ты по небу, плывёшь по воде, шагаешь по земле, сидишь на рогах транспортной улитки или созерцаешь мир из окон самоходной машины — неважно. Всё равно мелькающие перед глазами пейзажи, виды, реки, горы, люди, нелюди, города, глаза, жизни — это главное удовольствие, отпускающее душу на свободу, разжимающее обруч на груди, напоминающее, что ты ещё жив. Даже если картины не слишком приятны, они всё равно лучше пустоты. Увы, в данном случае выбирать Гун не приходилось.

Но на такой случай всегда есть второе удовольствие дороги — разговор. Болтовня ни о чём с незнакомым собеседником, которого унесёт потом от тебя течением жизни... идеальное лекарство.

Потому Гун, вынужденно отказавшаяся от созерцания сомнительных красот, была искренне благодарна магу-направляющему, который догадался слегка опустить перегородку между ними и развлекал её разговором.

Кордо был каракалом-полукровкой, не унаследовавшим способность к обороту, но получившим от родителя-оборотня магию, ловкость и долголетие. Он успел повидать Звериные Войны, поучаствовать в нескольких человеческих конфликтах и повозить по миру дипломатические миссии. В процессе этого он приобрёл своеобразный взгляд на жизнь, обзавёлся множеством оригинальных идей и завиральных историй разной степени приличности. Ими, собственно, он с удовольствием делился с нежданной слушательницей.

— ... А вот верю, что люди выкарабкаются. Мне они нравятся, — говорил он. — И ни разу не на завтрак, нечего всякие шуточки, что бродят промеж хищниками, вспоминать! Мясо у человечков невкусное, кстати, проверено. При каких обстоятельствах — не расскажу, не тот коленкор, да и не хочу вспоминать, так что верьте на слово. Речь не о том, ага. Люди мне просто нравятся, типа сами по себе. Люблю я их. Есть в них что-то... дерзкое такое, неубиваемое. Они будто говорят своим существованием всем вокруг: а не пошли бы вы в пешее эротическое? Делайте, что хотите — мы выживем.

— Не знаю, — тихо сказала Гун. — Сейчас, учитывая обстоятельства, в это слабо верится.

— Ну, положим, встряли человечки, это да. Но такие штуки случаются, серьёзно; попадаются хорошие правители и не особенно, дерьмовые времена и годные. Столетии на пятом жизни перестаёшь придавать этому какое-то сакральное значение, смотришь на перспективу. И вот — людишки... мрут легко, это да, но плодятся ведь быстро. А соображают и того скорее. Вот сами думайте, госпожа: и живут они триста лет максимум, и болеют чем ни попадя, и хоть какой магией обладает хорошо если каждый десятый. А всё равно многого добились, так? Строят города, совершают открытия, искусство развивают, даже науку вечности познать пытаются — и это всё в возрасте, когда снобы из вечных рас в большинстве своём кутят и ни о чём серьёзней симпотного тела в постели не задумываются.

— Вечные взрослеют позднее. Это всего лишь связано с разной продолжительностью жизни.

— Да, но в том-то и дело, верно? Человечки не успевают закостенеть. Их жизнь быстрая и яркая, и в этом есть класс: не надо тащить за собой груз памяти и лет, не надо цепляться за то, как всё было. Всё равно цепляются, конечно... Но уж точно не так крепко, как мы. В этом их сила — они умеют меняться, и техногенный мир тому доказательство. На что нам надо тысячу-другую лет, им хватит и сотни. Чудные они, люди.

— Вы много с ними общались?

— Да уж случалось, можете не сомневаться! И воевал с ними, и спасал их, и любил, и убивал... Я выгляжу, как человек, потому меня частенько к ним отправляли, по разным причинам. И знаете, что я скажу? Воевать с людьми плечом к плечу — отличный опыт. Всем советую.

— Да? — уточнила Гун вежливо. Она, как любая драконица, выросшая в Предгорье, относилась к людям... с известной долей скепсиса. Расисткой она себя не считала (по меркам Предгорья она, опять же, была чудо как толерантна), но смертных обходила стороной. Признавала, что среди человечков встречаются неплохие экземпляры, и даже лично была знакома с парочкой. Но в целом люди были примитивны по оборотничьим меркам — просто в силу своей природы, ничего больше.

— Вот вы говорите таким тоном, а знавал я одного человека... да не, не человек даже — человечище! Великой и широкой души. Мы с ним в тюрьме познакомились.

— Такие знакомства просто подразумевают широту души, разумеется, — не сдержалась Гун. — Это же очевидно!

— Не всегда, но случаются времена, когда в тюрьмах сидят личности широкой души, — она услышала усмешку в голосе Кордо. — Такие, какие не умеют заткнуться вовремя, например. Или такие, которые не хотят петь с другими в унисон. Или те, которые оказались не в то время и не в том месте. Или просто те, кто ни разу и ни по каким параметрам не вписывается в то, что называют мирной жизнью по закону.

— И к какой же категории относился ваш друг?

— О, он был всё в одном, как на подбор. Совершенно уникальный экземпляр. Мошенник, вор, редкостный ходок с мерзким нравом, он ни разу не умел жить среди тех, кого считают нормальными. Выполз из сточной канавы ликарской столицы, на тех же улицах научился убивать. Вступил в армию и неплохо там устроился, продавая ворованные драгоценности. Правда, через полгода отказался выполнять приказ — сжигать рынок, полный гражданских. За это попал под трибунал, угодил в тюрьму, сбежал. Там-то мы и встретились, благо меня как раз в очередной раз арестовали по подозрению в шпионаже.

— Обоснованному? — уточнила Гун заинтригованно.

— О, если бы они узнали, насколько подозрение было, так сказать, "обоснованным", меня бы запихнули в клетку для особенно опасных государственных преступников. А так нет, всего лишь бросили в одну из обычных военных тюрем.

— Дайте угадаю — вы с тем человеком широкой души сбежали вместе?

— Ага, — полукровка усмехнулся воспоминаниям. — И вместе же помогли устроить государственный переворот — крали у богатых, отдавали заказчикам, брали себе — ну и бедным что-то бросали, конечно... Должны же они верить, что вся эта заваруха ради них, правда? Хотя, бывали случаи в нашей практике, когда мы действительно защищали бедных, обездоленных — тех, что послабее. У нас же есть сердца! Да и было это полезно со всех сторон — потом наниматели превращали наши подвиги в завиральные байки и использовали для пропаганды.

Гун понимающе хмыкнула. Политика, чьими бы руками она ни творилась, была поразительно забавной темой... при условии, что вы любите чёрный юмор, разумеется.

— Весёленькое было время! Аж всплакнуть хочется, — продолжил он. — Великий был человек! Поразительный стратег. Сколько дел мы провернули вместе... И вместе же мотали из страны, когда пришла новая власть.

— Но вы ведь помогли этому случиться, верно?

— Вот именно, вот именно. Поверьте, госпожа, всякая новая власть очень стремится избавиться от тех, кто помнит её старые методы. Нет, ещё есть вариант — спешно перекраситься, послушно поднять лапки, молиться на новые флаги и уповать на милость правителей... Как по мне, так отменное решение, но мой друг никогда так не умел. Потому-то дома у него не было — и домом ему был весь мир.

— Ваш друг не умел жить в приличном обществе? — уточнила Гун насмешливо.

— Скорее, не умел целовать чужие задницы и подчиняться чужим правилам. Нам с вами не понять — мы из тех, кто целует задницы. Так уж устроены.

— Жизнь предполагает, что рано или поздно придётся кому-то подчиняться! — она и сама не знала, почему в её голосе прозвучало так много самой настоящей, неприкрытой злости. — Есть такие понятия, как долг, ответственность перед своим народом, верность, наконец! А ваш друг просто преступник и дезертир.

— Вижу, — полукровка тихо засмеялся. — Вас это волнует, верно? Разумеется — в разгар-то такой войны. И я согласен с вами по всем пунктам. Но видите ли, есть много характеров под этим Небом, госпожа. И все они для разного заточены. Как, есть, например, домашние псы, гончие или сторожевые; есть стаи волков, а есть — одиночки. И с этим ничего не поделаешь.

Гун задумалась о них с Ижэ. Прямая аналогия, верно?

— Но как вы дружили с тем человеком, если настолько разные?

— Старались, как могли, избегать пересечения интересов. А что ещё остаётся?

Действительно, что?

— А как вы думаете, кто из вас двоих был прав? — не удержалась Гун. — Кто сделал правильный выбор?

— Выбросьте из головы эту чушь, госпожа. Не бывает, особенно в таких вот вопросах, выбора правильного или нет, есть просто — выбор. Благо каждый меряет эту жизнь по себе.

— А что сталось с этим вашим другом? В итоге?

— Умер, конечно — человек же, — голос полукровки звучал настолько весело, что в это ни разу не верилось. — Такая их природа — раньше нас помирать и сочинять завещание позабористей. Но я ещё навещаю его детей, да и небольшую долю в его дурацком предприятии имею по сей день.

— А что за предприятие?

— Да купеческий дом Ланкто. Вы, может, слыхали.

Гун медленно моргнула.

— Значит, мошенник, дезертир, вор и лгун, о котором мы с вами разговариваем — Джакомо Ланкто, основатель первого в нашем мире международного теневого купеческого Дома?

— Ага. Помню, он мне свою идею касаемо сообщества купцов за пивом рассказал. Я над ним ржал, вы и вообразить не можете как — чуть с лавки не упал. А оно вон как всё обернулось... говорю же — люди.

Гун задумалась, что бы тут такого сказать, но тут кабина самоходной машины вздрогнула и завибрировала. Тонкий драконий слух уловил нарастающий гул и грохот, исходящий спереди.

— Надеялись проскочить... не вышло. Держитесь, госпожа, поездка будет жаркой — на южном Предгорном фронте возобновились бои.

Будто вторя этим словам, земля задрожала снова. Гун сжала зубы.

Вперёд. Только вперёд.