11

— А потом он попытался накормить Вету сырой оленьей печенью! Для того, чтобы лучше росла чешуя! Ты понимаешь? Чешуя!!

— Это довольно полезно, — отметила Фло, отчего Ирейн основательно опешила и примолкла, — А ты пей, пей успокоительный чай, а то вроде как и выспалась, и ночку развесёлую провела, а все равно истеришь, как не в себя.

— Полезно?..

— Чешуя у драконов — показатель общего здоровья, — зевнула женщина, переплетая пучки трав, — В том числе магического. А твоя девочка, как ни крути — будущая колдунья, потому я тоже иногда давала ей по граме мяса дичи, это полезно для магии, меня тоже так когда-то кормили. Ну, что смотришь? Серенький дракончик, он не дурак, совсем-совсем.

— Вета таки колдунья? — спросила Ирейн тихо, — Ты уверена?

— Абсолютно, — пожала плечами Фло, — В тебя, в общем-то. Было бы странно, не передайся ей дар.

— Но ведь мой запечатан! — воскликнула трактирщица почти что с отчаянием. Она помнила ритуал — и дикую боль, с которой непослушная магия засыпала, уходила, вгрызаясь, словно дикий зверь, не желая оставлять в покое. Ирейн отчаянно надеялась, что Иветте не придётся проходить через подобное, и на тебе!

— Дура ты, — сказала Фло спокойно, — Как есть идиотка. Думаешь, отвели тебя к какому-то колдунишке, он чего-то куда-то потыкал, и от этого ты перестала быть той, кем родилась? Чтобы отказаться от магии, знаешь ли, нужно больше, чем: "Я выполню вашу волю, драгоценные мама и папа". Чтобы отречься полноценно от магии и доли, нужно полностью осознавать, что делаешь — а уж тебе до ясного разума ещё грести кучу лет в мутной водице. А уж родители твои, вот уж кому руки бы поотрывала под корень…

— Не говори так, — попросила Ирейн устало, — Я сама этого хотела. У мамы больше не могло быть детей, я должна была унаследовать трактир, а не шляться по всяким там непонятным магическим академиям. Каждому — своё!

— Долг, не долг… Вот конечно, какой-то трактир всяко важнее Предназначения. Даже сказать нечего!

— Это наше наследие, — почти крикнула Ирейн и умолкла, чувствуя нехилое противоречие в собственных словах и действиях. Ох, как же она запуталась! Впору саму себя завязать в морской узел — право, была бы змеёй, так бы и сделала. Странноватое зрелище, зато всем сразу было бы понятно, что тут тяжёлый случай и лезть не надо. Удобно, наверное…

— Наследие — это ты про деревянную коробку с комнатами? — скепсис в голосе женщины можно было жрать ложками, — Это, конечно, да, такая важная штука, достойная великих жертв — аж смешно! Слушай, девочка: магия выбрала тебя, и не просто так, а для полётов, превращений, перемен, волшебных королевств и любви. Твоя судьба вплетена в паутину вместе с долей одного из драконов. А отречься полностью от власти магии мира над собой… Можно, конечно — чтобы потом существовать без шанса на любовь и свободу, в деревянных стенах, которые для тебя и так темница — будем честны. Но без колдовства в сердце стены сомкнутся окончательно, и не останется ни малейшего смысла — просто существование. Хочешь такого, правда?

Ирейн вздохнула и только покачала головой.

— Я от столького отказалась ради этого трактира, — сказала она тихо, — Стольким пожертвовала, что терять его для меня — как ножом по сердцу.

— А от прошлого отказываться всегда тяжело. Перемены к добру они или к худу, пугают, заставляют сопротивляться природе и себе. Многие на словах хотят любви и чудес, но не готовы ничего делать для этого, сидя в своей деревянной коробке из четырёх стен, добровольно заточённые, как пустоголовые принцессы из старых историй. Но у нас-то здесь другая сказка!

Ирейн призадумалась так и эдак, а после спросила:

— Фло, а расскажешь мне ту свою сказочку — про лебедя, где гули-гули. А то я слышала отрывки, но ни разу не заставала её полностью.

— Гуи-гуи! — поддержала Вета.

Косые глаза Фло ещё больше потемнели, и в них отразилось столько всего — не сосчитать.

— Хочешь приобщиться к старинным сказкам? Они, как на подбор, глупы.

— Я потерплю.

— Ну, как знаешь… Дело было вскоре после Исхода, когда Мора, богиня тьмы и ключей, ещё заглядывала в этот мир и навещала круг старейших жриц, ей поклонявшихся. В семье одной из таковых родилась девочка — такая безобразная, что каждый не отказывал себе в удовольствии посмеяться над ней. И девочка все больше озлоблялась, да уж если честно — мерзкая и всех ненавидящая была девица.

— Гуи-гуи!

— Да, гули-гули… И вот однажды юноша, в которого она была влюблена, встретил её в лесу со своими приятелями и поступил жестоко — они ранили ей тело и душу. Девочка выжила, но ненависти в её сердце стало не исчерпать даже самой большой ложкой. И тогда она взмолилась богине. И Мора явилась в обличьи старой ведьмы, и выслушала полные слепой ненависти речи, и решила исполнить желание, тем самым преподать глупой девице урок. Гули-гули!

— Гуи-гуи!

Ирейн молчала, чувствуя ком в горле. А что тут, спрашивается, скажешь? Даже слова утешения уместны не будут — сказочка ведь, да-да…

— И ведьма сказала девочке: я исполню все твои желания, ты станешь прекраснее всех на свете, но взамен съем твое сердце. А заместо него вставлю сотканное мной из тысяч слёз, связанное сотней нитей, изукрашенное нетающим инеем. И глаза твои станут, чисто озёра, ловушкою для любого, кто в них поглядит — король или принц, и будешь ты, ударившись оземь, летать лебедем… Гули-гули… и есть чужие сердца.

— Гуи-гуи!

— И девочка стала такой красавицей, какую и в сказке не всякой опишешь: прекрасные очи в пол-лица, золотые волосы до земли, колдовской силы немеряно. Одна беда, одно условие — есть любое сердце, которое её красу полюбит, иначе — снова быть той самой, уродливой и гонимой, и ничьи глаза на неё с теплом не поглядят. Но она согласилась — и столетиями девушка была счастлива да прекрасна, летала белоснежным лебедем, становилась героиней добрых сказок и безжалостно сжирала чужие сердца. А потом…

Ирейн, поглощенная в этот жутковатый рассказ, вздрогнула, когда дверь резко распахнулась.

— У нас на кухне русалка в бочке из под селёдки!!! — сообщил Жужа, — И они с Лиз того…

— Ссорятся? Дерутся?

— Не-а. Они напитки дегустируют! Алкогольные. Просили вас позвать!

— Иди, — хмыкнула Фло, — Потом как-нибудь сказочку доскажу. Вету можешь со мной оставить — вам там и без неё будет, чем занять себя!

— Хорошо, — кивнула Ирейн, — Спасибо, Фло. Мне никогда с тобой не рассчитаться за все, что ты делаешь для меня!

— Глупости, — отрезала женщина, — И непонятно, кто кому ещё спасибо говорить должен. Хочешь меня отблагодарить — держи ушки на макушке, внимательно слушай, что будет сказано, и ищи союзников — чует моё сердце, они тебе ой как пригодятся!

***

Иллюзорный вестник, используемый подопечными Иса, застал князя в несколько растрепанных чувствах. Тир опасался, не пережал ли, не слишком ли сильно закрутил гайки, поручая Казначею освободить трактир от лишних глаз и ушей. Проблема была в том, что позволить себе бездельничать и дальше они не могли никак: Воонтэ расстарался на славу, некоторые оборотничьи дома уже открыто предлагали провести часть переговоров подальше от людских королей, то бишь, в трактире княгини. И, если тех же Белок ещё можно было тактично и витиевато послать, то Лисы, Коты и Медведи — не тот контингент, которому стоит отказывать. Собственно, нагрянуть весь этот зверинец мог с минуты на минуту, и, как бы легко оборотни не относились ко всяким правилам приличия, Ирейн все же должна быть хоть минимально к этому готова. Однако, видеть в её глазах боль и растерянность от этого было ни на йоту не приятнее.

— Драконий князь — самая проблемная должность для романтических отношений, — сообщил Тир печально.

— Она поймёт, — хмыкнул Ар, — Довольно умная для человека, не могу не признать.

Именно этот момент и выбрал вестник в виде большущего, с ладонь ночного мотылька с черепушкой на башке и усиками-метёлками, чтобы закружить меж друзьями, предлагая подставить ладонь для посадки. Князь ничтоже сумняшеся послушно это сделал.

"Мой князь, — зазвучал в его голове мелодичный женский голос, — Вы окажете мне немалую услугу, если согласитесь встретиться на нейтральной территории для обсуждения вопроса с няней для её светлости и получения мной дальнейших инструкций"

— Я отлучусь, — сказал Тир негромко, — Кажется, у госпожи Раоки есть для меня вести.

— Мы что, действительно ей доверяем? — вздохнул Ар, — Меня одного волнует, что она — иностранная шпионка?

— Бывшая. И потом, у всех свои недостатки, — дипломатично пожал плечами Тир. Сам он, зная неумение Иса привязываться и его паранойю, был просто рад появлению в его окружении ещё одного существа, способного заставить ледяного дракона улыбаться. А уж кем там эта фейри была и даже кем является, дело десятое: порой иностранные шпионы полезней собственных, эту истину Ос успел основательно вбить юному и категоричному до возмутительного князю в голову.

Мотылёк привёл дракона на окраину, к девице, сидящей на каменном заборчике у колодца и безмятежно болтающей ногами. Её рыжие волосы были заплетены в хитрые косы-бублики, надёжно скрывающие острые ушки, нос расцвечен веснушками, а из причёски залихватски торчало перо. Довершало образ чуть великоватое белое платье с вышивкой, слегка обнажившее молочно-белое плечо, и башмачки с застежками сзади — на северный манер. С первого взгляда — а по хорошему, даже с десятого — сию деву легко было принять за чью-нибудь недалекую родственницу из глубинки.

— Мой князь, — она слегка склонила голову, — Рада, что вы нашли время.

— Приветствую, — Тир ошеломленно оглядел фейри, в очередной раз поражаясь её способности к мимикрии, — У вас новости об этой Фло?

— Да, и весьма любопытные, — фейри почесала нос и прищурилась на солнце, — Собственно, никакой Фло не существует в природе, а как её зовут на самом деле — отдельный интересный вопрос. Нет ни записей о рождении, ни любых подобных документов. Однако, у меня был неограниченный бюджет и много-много любопытства, потому я докопалась до одного любопытного момента: с появлением Фло исчезла некая вдовушка Лорель, девица дивной красоты, чей муж был зверски убит в первую брачную ночь — вырванное сердце, растерзанный труп и прочие прелести. Впрочем, рождение Лорель тоже фикция, её появление совпадает с другим убийством того же толка. Тут мне стало очень-очень любопытно, и, поскольку на севере записи ведутся не слишком точно, историю — ну, предположим, Фло — я смогла проследить только до сотого трупа. Насколько могу судить, эта Фло — нечисть неизвестной этимологии, вынужденная с разным интервалом закусывать сердцами разумных. Возможно, связана с местным культом Тьмы Предвечной — тут её называют Морой, и одним из животных-символов её является белый лебедь. Между тем, в десяти случаях в записях об убийстве на разный лад упомянуто нечто вроде "лебедь-оборотень". Все жертвы были мужчинами, в большинстве своем люди, но это даже неудивительно — кого из древних ещё исхитрись убить. В целом, это все, что мне и ребятам удалось раскопать на данный момент.

Тир едва сдержался от ругательства. Вот ведь…

— Что я должна сделать в связи с этим, мой князь? — вопросила Раока, накручивая локон на палец.

— Пусть это существо навсегда упокоится, но так, чтобы моя пара не знала о её судьбе. Сделай все тихо и чисто, а после жди указаний.

— Да, мой князь, — растянула пухлые губки в улыбке фейри, — Быть по воле вашей! На такое я ещё никогда не охотилась…

***

— …И вот, можешь вообразить, — говорила Лиз с непередаваемым горьким ехидством, какое бывает только у очень пьяных людей, — Мы с Аннэль были врагинями с самих детских лет, потому что она же у нас такая благочестивая, патриархальными южными устоями воспитанная да высокодуховная, что хоть плачь от умиления и за стекло помещай. Это я у нас в семейке была оторва, потом шлюха да дальше по там-тарарам списку, а она и родителям на меня стучала много и с удовольствием, и девственность хранила для гипотетической свадьбы, и лапки лодочками складывала, и на меня глядела с таким скорбным неодобрением, прямо чисто кающаяся добродетель с картин для сторонников единобожных аскетичных учений. И ладно бы ей, как Долговязая Милли, было на самом деле все равно на мальчишек — известное дело, бывают и такие, кого шашни, свои и чужие, не интересуют вовсе, им подавай книги, магию, искусство, тут нужное подчеркни — но с Аннэль был другой случай. Она моих любовников поименно получше меня помнила и сплетни собирала, как заправский детектив — чтобы было чем отца за ужином осчастливить, не иначе. Ох, как он избивал меня розгами, только на животе и могла лежать!

— Дрянь, а не сестра, — сморщилась русалка, восседавшая на краю бочки, как на троне, и по ощущениям также крайне нетрезвая, — Вот мало что бывает хуже этих ярых морализаторш. И чем дело кончилось? Ты сбежала из дому?

— Сбежала, известное дело! — фыркнула подавальщица, — Да не куда-то там, а к Ирейн — она у нас любит всяких сирых да убогих подбирать. А я, можешь поверить, после очередного папенького пьяного припадка была такой красивой, что дальше просто некуда!

— Бедняжка, — всхлипнула русалка, — Будь я тут, выдрала бы твоей сестрице космы! А папашу утопила, вот.

— И съела бы? — заинтересовалась Лиз, — Вы же вроде как иногда едите людей.

— Фу! Есть людей — это вчерашний день. Я на сбалансированной водорослиевой диете!

Ирейн хмыкнула и пристроилась рядышком за столом, наливая и себе эля. За прошедшие полдня русалка с подавальщицей явно успели найти общий язык: на памяти трактирщицы, Лиз рассказывала о семье только тем, кто действительно нравился. Впрочем, в этом можно было не сомневаться с самого начала: две женщины подобного типа, среди которых не будет никогда ярко выраженной ведущей и ведомой, могут быть либо весьма хорошими приятельницами, либо злейшими врагинями — зачастую это зависит от того, есть ли в обозримом околопространстве интересующие их обоих мужчины.

— И как, с сетрой после побега наладилось? — полюбопытствовала Элена, выхлебав ещё кружечку пенного, — Обычно родственники резко добреют, когда отпадает необходимость созерцать рожи друг друга в режиме нон стоп.

— Помогло, но ненадолго, — вздохнула Лиз, — Сначала все хорошо было, на папашиных похоронах мы обнялись, поревели и вроде бы замирились. Она мне пафосно так сказала с изрядной долей драмы: "Я тебя прощаю". Мне, может, и к месту было поспорить — тот ещё вопросик, кто из нас кого прощать должен был — но пёс с ним, думаю, помирились и ладно. Родителей нет, халупу нашу в наследство отец отписал, конечно, ей, делить нечего, так зачем терять друг друга? Но не тут-то было. Началось с того, что сестрица моя замуж выходить надумала. Мне женишок сразу не понравился. Ладно что не наших краёв птица, так ещё и какой-то странненький — тощий, дёрганый, с книжечками в обнимку постоянно и глаза такие, вроде как не здесь. Зато говорить красиво мастак, это да, вот так сходу познакомился с Аннэль и сказал: люблю тебя, значит, великой любовью, ты моя муза и дальше прямо по тексту. И ухаживать принялся — красиво так, со стихами, серенадами и прочей подобной прелестью, и вроде бы радоваться мне надо было бы, что нашла сестрица счастье свое, но было в нём что-то не то. Но мне-то что? Ей с ним быть, потому и не вмешивалась, а он к тому моменту уже и к ней переселился почти, жил все то время, когда не ездил в Жоршу пьески свои продавать. Ну, я грешным делом через полгодика решилась с сестрой о личном, о женском перетереть, начала рассказывать про своего тогдашнего (я его Кабанчиком называла, он в постели в сама понимаешь какой момент похрюкивал забавно). И знаешь, что она мне в ответ вывалила?

— Что?..

— Мол, она о подобном слышать не желает, а с женихом у них до свадьбы чистые отношения, и никаких тебе дел.

— Да-а… — протянула Элена, округлив синющие глаза, — Вот это приплыли, что называется.

— Я сама была в шоке, что характерно! Думаю, точно что-то не так с мужиком. Сама подумай, у нас не какое-то Ирребское Царство, где простыни вывешивают! И то там девочки вполне себе исхитряются и сесть, и съесть, и девственницей остаться, потому что не дыркой единой жива баба, как говорится, и выбрать есть из чего.

— За это стоит выпить! — оживилась Элена, — Звучит как тост.

Ирейн сдавленно фыркнула, но поддержала, поому что женские разговоры — они иногда совсем не такие, как мужчины их представляют, а за подобное и вовсе грех не выпить.

— Ну и дальше-то что было?

— Что, что, — буркнула Лиз, — Потом они поженились, только вот сестрица какой-то все более огорченной казалась, расстроенной, общаться со мной хотела все реже, наводящие вопросы игнорировала. Я уж не знала, что делать, но тут подвернулся случай: увидела я этого красавца на улице, пригласила в трактир — выпить да поболтать по-родственному. Напрямую о личном и интимном, конечно, у зятя не спросишь — но, думаю, хоть пойму, что за человек, при сестре-то с ним и словом не обмолвишься. И все у нас вроде как забавно складывалось, пока он мне под юбку не полез.

— Чего? — вытаращила глаза Элена.

— Вот именно того самого! Я от таких несрастух в такой шок впала, что хоть падай, хоть рожай. Даже по роже не двинула, так, пихнула слегка и спрашиваю вежливо так, типа что ты, мол, делаешь, недоношенный плод любви двух вусмерть бухих дворфов мужского пола?

— А он что? — судя по тому, как Элена молотила хвостом, рассказ её крайне увлёк. Ирейн, переживавшая в свое время сей весьма волнительный период вместе с Лиз, историю эту знала отлично, а местами даже видела воочию, таких сильных эмоций не испытывала, но все равно кривилась, вспоминая дивную речь слегка нетрезвого мужчины, которую слышал тогда весь трактир.

— О, ты бы послушала, что он мне поведал — закачаешься! — всплеснула рками Лиз, — Мол, Аннэль — его муза, духовное воплощение женщины или нечто в этом роде, тот идеал внеземной чистой любви, который он вовсе и не собирается порочить плотской грязью. А я, мол, женщина земная, грязная и низменная, воплощение всего хронического…

— Хтонического, — вздохнула Ирейн.

— Один ляд! И его тоже. В общем, целую речь про земную и неземную природу женщины толкнул! Ну, и я его вытолкала — пинками за дверь, а сама осталась напиваться, воображая сестрёнкину развесёлую семейную жизнь. И с одной стороны как-то злорадство даже брало — за что боролась, как говорится, но с другой… Неземная женщина, муза, духовный идеал — звучит хорошо и красиво, но мы-то куски мяса, как ни крути. Это вроде бы лестно — быть прекрасной и возвышенной. Но мы-то ходим на нужник, чувствуем недомогания каждый месяц, хотим любви не только в серенадах, и это просто нормально. Какая должна быть вава в голове, чтобы отделять одно от другого?

— Да уж, — пробормотала Элена, — Вот уж бескрайнее семейное счастье с творческим человеком как оно есть! Но вообще, должна тебе сказать, что некоторые действительно так и живут: чистые свободные отношения и что-то вроде; тут каждый по-своему с ума сходит, если честно. Вообще, люди не всегда спят с теми, кого любят, и не всегда любят тех, с кем спят — это я ещё на родине усвоила, в прошлой жизни, можно сказать. Эта самая любовь, она порой ой какие странные формы принимает…

— Ты дальше слушай, — ухмыльнулась Ирейн, — Я сначала тоже о подобном подумала, но тут другой случай.

— Ага, — невесело усмехнулась Лиз, — На следующий день сестрица пришла сюда со скандалом — я, дескать, мужа её соблазняла всячески, потому что завидую ей неимоверно уже много лет, а после её замужества и вовсе обезумела от злобы — при виде их высоких чувств, вестимо. Честно, мы все от таких жизненных заворотов не то опешили — не знали, что сказать и сделать. У меня в первый раз в жизни слов не было, просто стояла и таращилась в её полные ненависти глазищи. Слышала бы ты, что она мне тогда кричала — портовые грузчики бы возрыдали от зависти и удалились вереницей в закат. С тех пор мы никак не общаемся, у сестренки все идёт, как шло: постарела раньше времени, всеми фибрами души ратует за чужой моральный облик и распускает обо мне жуткие слухи. А я просто даже не пытаюсь от них отмыться, потому что даже для меня, со всем моим опытом, их отношения какие-то слишком свободные. Как-то так!

— М-да, — хмыкнула Элена, — Этим обычно заканчивается дело, когда повёрнутые на морализаторстве люди находят друг друга. У меня на родине так Викторианская эпоха началась. То ещё времечко, когда государство особенно полно навязывало людям представления о том, что они должны думать. Чувственные желания тогда считались чем-то стыдным и запретным, нормировалась даже длина ночной рубашки для первой брачной ночи.

— Кошмар, — ужаснулась Ирейн, — Где же это такое было? Откуда ты родом?

— О, — пьяно хихикнула русалка, — Издалека… и когда-то была, как вы — человеческой женщиной, земной до крайности.