14

Та, которая вот уже несколько лет откликалась на имя Фло, критически осмотрела свой чердак, проверяя, все ли в порядке. Итог был удовлетворительным, но она ещё раз поправила моровые травы, любовно провела пальцем по сонным и детским сборам, спрятала подальше кривоватый пучок ковыля — ей хотелось, чтобы все было идеально. Вообще, Фло — будем звать её так для удобства — определённо не была аккуратной особой, но смерть, как ни крути, событие разовое и запоминающееся, потому имело смысл расстараться.

На самом деле, сидеть сложа руки и ждать конца она, разумеется, не собиралась — даже спустя столько веков подобное было не в её характере. Однако, по коже гуляло, все усиливаясь, ощущение чужого внимания, взгляда в затылок, дахания в спину… в общем, той самой связи, что неизбежно возникает между охотником и жертвой. А уж в этом вопросе Фло за свою карьеру ненасытной нечисти успела стать, что говорится, выдающимся специалистом, хотя и оказывалась обычно по другую сторону пищевой цепочки.

Она перебрала своими длинными, худощавыми пальцами разномастные и странные на первый взгляд украшения на шее, неотъемлемую часть образа местной городской сумасшедшей. Один из кулонов был практически горячим — небольшая каплевидная висюлька из чистейшей стали, покачивающаяся на кожаном шнурке, предупреждающе обожгла пальцы. Она знала, что это значит: её противником будет альв, остроухий монстр из жутких, рассказываемых шёпотом историй, которые отчего-то потом стали добрыми сказками для современных тепличных детей. К слову, тот факт, что сама Фло тоже обратилась сказочным персонажем, был в равной степени забавным и печальным — сама она искренне считала, что детям нужно рассказывать честные и жестокие легенды, как те, которые были в ходу, когда она была юна, а не дурить им голову далекой от реалий жизни ерундой.

Нить предчувствия натянулась и завибрировала. Кивнув сама себе, Фло склонилась над Ветой и скривилась, вглядываясь в вязь защитных чар, наложенных драконом. Хотелось снять их — не чтобы убить девочку, она давно уже точно поняла, что не сможет этого сделать, но из чистейшего, замешанного на злости азарта: щёлкнуть ящера по носу, позлить напоследок. Ишь чего удумал — убивать её! С другой стороны она заслужила, тут не возразишь.

Слегка качнув головой, Фло заглянула в голубые детские глаза, при взгляде на неё затянувшиеся характерным тёмным маревом — так испокон веков одна избранница тьмы приветствует другую.

— Мне пора уходить, моя ученица, — шепнула она на древнем тёмном языке, понятном и ребёнку, и зверю, и нечисти, — Мне будет не хватать тебя.

Вета скривилась и захныкала, засучила ручками — разумеется, поняла. Фло нежно провела по её щёчке пальцем, размышляя о превратностях судьбы и неисповедимых путях, столкнувших её с Ирейн.

Сначала она не поняла, кто они друг другу. Тогда её проклятье набрало силу, не получив свою жертву, и все люди шарахались, чувствуя куда больше отвращения, чем могли бы — инстинктивный ужас перед настоящим чудовищем, насмешка от богини, словно бы сказавшей: "Ты думала, тебя тогда все ненавидели? Узри же, как это выглядит на самом деле!" И да, сложно было не ощутить разницы, ибо Фло не продавали еду, от неё убегали дети, бесновались животные, и никакая магия не могла этого изменить. Она жила в лесу, впроголодь, как можно реже показывалась на люди, подспудно опасаясь самосуда: староста был разумным мужчиной с толикой медвежьей крови, но сила проклятья была неоспорима, и навязываемая им всеобщая ненависть поглощала сердца точно так же, как и сама Фло когда-то.

Та зима, когда их с Ирейн дороги пересеклись, была особенно яростной, голодной, навевающей воспоминания и истощающей тело. Фло нечего было есть, она держалась на одной лишь магии, и это вскоре вылилось в дрожь и кашель. Было дурно настолько, что она решилась даже пойти на базар, что, разумеется, не принесло никакого результата: стоило ей оказаться неподалёку от людей, как магия переставала слушаться, а людской гнев с грохотом могильной плиты обрушивался ей на голову. Так она и ковыляла домой, слыша в голове издевательский шёпот: "Останови это; ты знаешь, что делать. Съешь его сердце. Ты же этого хотела!" И в ней что-то надломилось, когда она позволила рыданиям вырваться-таки из груди прямо посреди улицы, потому что даже это было уже не важно. Фло вернулась домой, в свою вросшую в землю халупу, и легла на пол, не планируя вставать никогда. И как знать, быть может, её желание бы и исполнилось, но несколько часов спустя её разбудил запах еды. Не веря, убеждая себя, что это галлюцинация, она все же вышла убедиться — и обнаружила корзинку, полную снеди. Внутри лежала записка со словами: "Я подумала, что Вам это пригодится. Верните, если не сложно, корзинку мне на порог. С уважением, Ирейн, трактирщица."

Тогда Фло решила, что вот он, секрет — не попадаться на глаза людям, но общаться заочно, и это позволит проклятью ослабеть. Она положила в корзину лучшие свои травяные сборы, прежде чем вернуть — и спустя несколько дней снова нашла её, полную еды, на своем пороге. Так продолжалось довольно долго, и у Фло появился довольно смешной смысл в жизни: она приглядывала за Ирейн, сначала просто издали, потом — и магически, стараясь осторожно поворачивать события на пользу трактиру и его обитателям. Строго говоря, это глупо, но только на второй год их подобного недообщения она догадалась поглядеть на трактирщицу истинным зрением — и, кажется, с того момента её левый глаз начал косить ещё больше, от удивления, не иначе. Спустя столько лет встретить колдунью, столь хорошо с ней резонирующую, столь подходящую на роль ученицы — это было тем более иронично, что она совершенно не годилась а наставницы, а самой Ирейн какой-то недалёкий менталист, которому Фло с удовольствием поменяла бы местами руки с ногами, заблокировал силу. Вернее сказать, разумеется, этот жалкий колдунишка не мог ничего сделать с магией, потому он поступил преступней и страшнее: воспользовавшись согласием зашоренной дурочки, не разменявшей и второго десятка, он зародил в её сознании мысль о том, что магия равносильна боли. Таким образом, глупенькая трактирщица буквально балансировала на грани Отречения, которое само по себе для любого существа куда страшнее смерти. И что можно было сделать в такой ситуации? Только смотреть со стороны, изредка защищая. Нет, Фло не собиралась вмешиваться… До ночи, когда родилась Вета. Тогда изменилось многое — ослабло проклятье, укрепилась связь, и после было даже почти не удивительно, когда Ирейн предложила остаться.

Думала ли она когда-либо о том, чтобы принести малышку в жертву? Искушение быть вечно прекрасной и прожить счастливую жизнь со своим медведем было велико, и иногда, глядя в темнеющие глазки, она думала почти невольно о том, сколь многое могла бы получить. Однако, Фло не обманывала себя ни секунды: это был бы конец, абсолютный крах, за гранью которого она стала бы монстром окончательно и бесповоротно — одной из тех, на кого некогда охотилась её наставница, тех, о ком мать презрительно говорила "продавшиеся".

Мама… Воспоминания о ней заставили скользнуть ладонью по одной из цепочек с простым овальным медальоном — последняя память о даровавшей ей жизнь жрице, давно ушедшей в мир ветров, дорог и туманов. "Не говори глупостей. Что такое внешняя оболочка? Всего лишь пыль, корм для червей. Ты придаешь этому излишне большое значение, забывая, как щедро Предвечная одарила тебя колдовским даром; тебе стоять во главе Жриц, тебе быть великой колдуньей. К сотому году жизни сможешь накладывать на себя любые иллюзии, если, конечно, к тому моменту внешность и чужое мнение о тебе каким-то чудом все ещё будет иметь для тебя значение" — так всегда говорила мать в ответ на жалобы дочери. "Но я хочу жить сейчас, когда мне семнадцать, не сто!" — кричала Фло в ответ. "Так живи", — в голосе жрицы в такие моменты звучала мягкая насмешка, — "На самом деле, ничто и никто тебе не мешает, кроме тебя самой. Впрочем, для твоего возраста эо всего лишь нормльно."

Они не виделись с того дня, когда Фло стала прекрасной, потому последнее воспоминание было пропитано отвращением и горечью.

— Почему ты улыбаешься? — голос матери был холоден и звенел презрением, — Не осознаешь, чем стала?

— Разумеется, осознаю, — осклабилась Фло, снова мельком бросив взгляд на собственное отражение, столь ослепительно прекрасное, что не могло принадлежать человеку — впрочем, она им уже и не была; её губы были красиво очерчены и алы, лицо, правильное, словно высеченное из белоснежного мрамора, казалось произведением искусства, золотистые волосы струились водопадом до самых колен, а фигура словно бы вышла из полуночных жарких фантазий, — Собой, мама, я всего лишь стала собой, получила то, чего заслуживаю. Смотри! Неужели ты не рада за меня?

— Полагаешь, превращение в вечно голодное до чужих жизней, неспособное насытить собственную пустоту существо — повод для радости?.. — мать глядела так, будто видела перед собой не ослепительную красавицу, а гниющий труп, — Я боюсь воображать — что такого ты совершила, что Госпожа так наказала тебя?

— Наказала? — передразнила Фло, — О нет, это подарок: она предложила, а я — согласилась; хоть какая-то вышла польза от моей способности призвать её. Больше она не придёт на мой зов, правда, так что придётся тебе распрощаться с идеей насчет жреческих браслетов на моих руках. Но это и неважно — у моих ног весь мир!

По лицу матери пробежала тень, она достала одну из тех витых трубок, что помогали связаться с духами, и медленно раскурила.

— Вот как, — прозвучал её бесцветный голос, — Что же, мне очень хочется, чтобы это оказался всего лишь один из кошмарных снов, навеваемых в назидание — но, кажется, не с моей удачей. Уже ничего не исправить, но изволь пояснить: понимаешь ли ты, что тебе придётся убивать раз за разом, год за годом?

— Они заслужили, — прожипела Фло зло.

— Кто — они? Твои обидчики? Или незнакомые невинные люди?

— Мужчины-то невинны? Они играют нами, причиняют боль, выбрасывают, как куклы. Им всегда, всегда нужна от нас только красота! Я всего лишь восстановлю справедливость!

— Да… Интересно, почему так выходит, что все самые жестокие, бессмысленные и лицемерные вещи начинаются именно с разговоров о справедливости? Верно уж, куда мы без неё… Что же, я услышала сказанное. Возможно, правильным и более милосердным было бы тебя убить, но у Неё другие планы. Потому, услышь же мои слова: ты покинешь эти места на веки-вечные, и горе будет тебе, если осмелишься вернуться: передо мной стоит нечисть второго порядка, а не моя дочь. От таких, как ты, я обязана защищать людей, и будь уверена, сделаю, что должно. А теперь — уходи!

Фло медленно покачала головой. Как же много времени прошло, прежде чем до неё дошёл весь истинный ужас своего положения, вся степень беспросветной глупости, которую она некогда совершила? И можно ли ей вообще осуждать отказавшуюся от магии ради родителей Ирейн, когда сама Фло бросила на алтарь собственных слепых и бессмысленных обид не только своё будущее, но и чужие жизни? А ведь ирония в том, что она не понимала крайне долго: завлекая мужчин и убивая их после нескольких ночей, наслаждаясь своей мнимой справедливостью — теперь это и вспоминать-то было отвратительно, а тогда казалось, что то ещё веселье. Смешно сказать, она даже пару раз людской королевой побывать успела (это был, надо признать, довольно приятный опыт, который, однако, она не советовала бы повторять никому, у кого под настроение не вырастают стальные когти и нет привычки жрать себе подобных; как можно понять, у Фло все перечисленное было в наличии, потому она отменно вписалась в тамошнюю атмосферу).

Перелом наступил неожиданно и довольно глупо: Фло тогда в очередной раз собралась замуж за богатенького мужчинку, полагающего себя центром вселенной, и у неё совершенно неожиданно завязалась дружба с — вот ведь оказия — семейным поваром жениха. Кухонных дел мастер был рыж, веснушчат, толст и некрасив. Это, однако, не мешало ему притаскивать для Фло эксклюзивные сладости, обсуждать травяные сборы, в которых он был великим мастером, и смешить её по-настоящему. Это было замечательное время, она искренне им наслаждалась и просто не подумала, будь оно все проклято, просто не осознала возможных последствий — звучти по-идиотски, но отчего-то повар в её глупой голове совершенно не соотносился с мужчинами. К сожалению, эту концепцию пришлось срочно пересматривать, когда он назвал в её честь десерт и сказал: "Я вас люблю, просто, чтобы вы знали". После такого, как нетрудно догадаться, проклятье распустилось в груди цветком, требуя своей дани.

Тогда металась долго, прежде чем все же убить его — усыпив самыми ласковыми чарами, погрузив в самые сладкие грёзы. Правда, от этого не стало легче, и то, что она полагала сдуру благословением, впервые начало по-настоящему тяготить.

Как это бывает в подобных случаях, дальше она изо всех сил принялась доказывать самой себе, что все не так и повар был просто исключением. На волне этого возомнила себя, стыдно сказать, борцом за справедливость и начала выбирать себе жертв среди таких индивидов, на фоне которых сама казалась чуть ли не воплощением какой-нибудь богини доброты. Но, что очевидно, и это рано или поздно не могло не привести к довольно печальному итогу: не так-то просто сходу правильно оценить человека и его поступки. Это не говоря уже о том, что далеко не всегда те, о ком расходятся самые ужасные слухи и чьи дела представляются демонически ужасными, оказываются такими уж плохими при ближайшем рассмотрении, когда понял сполна их мотивы и душевные травмы. К тому моменту она уже достаточно повзрослела для того, чтобы не делить мир на хорошее и плохое, потому оправдывать убийства мифической справедливостью становилось все сложнее. Она начала прятаться от людей и охотилась все реже. В попытке избавиться от проклятия она несколько раз пыталась воззвать к Госпоже, но всякий раз это заканчивалось полной тишиной. Спустя некоторое время она и решилась отправиться в Древний Город, в святилище; там Фло уж точно не планировала заводить романтические знакомства, но оборотни и их обоняние — штука в некоторой степени неизбежная, особенно когда дело касается их пар.

Фло улыбнулась уголком губ, снова вспомнив… Та ночь была роскошной, но после она долго ревела в святилище, нашёптывая: "Я оценила иронию, Госпожа. Я заслужила, но, все же, это жестоко". Предсказуемо, лишь тишина была ей ответом, неизбежным и однозначным.

— Фло! Там какая-то девушка сломала ногу в лесу! Зовут тебя! — завопил Жужа, врываясь на чердак.

— Ко времени, — усмехнулась она, — Сейчас спущусь!

— Я посижу пока с Ветой здесь? — уточнил мальчик, всегда обожавший чердак и всяческие интересные штучки, которые на оном можно обнаружить.

— Не стоит; отнеси малышку Тиру, я вернусь нескоро.

— Думаешь, та девушка серьёзно пострадала?

— О… Полагаю, для меня это будет очень сложный перелом.

— Да? А…

— Забирай Вету, милый. Я сейчас спущусь, только прихвачу лекарства для несчастной. Думаю, что знаю парочку подходящих…

Лес встретил её щебетом птиц и обволакивающе-знакомой энергией. Тропинка, на развилке которой её якобы ожидала раненая, вилась между деревьев, пряча неизвестность за каждым поворотом. Фло чувствовала, как постепенно душу наполняет самый что ни на есть настоящий азарт — все же, наверное, ей этого немного не хватало.

Девчонка, худенькая, рыженькая и с нелепыми косицами, обнаружилась за ещё одним поворотом — сидела на траве, баюкая вывернутую под неестественным углом ногу. Фло остановилась на другом конце поляны и насмешливо поинтересовалась:

— Ты ведь не рассчитываешь, что я подойду и наклонюсь над тобой?

— Ну, я ведь могу помечтать, правда? — спросила девчонка насмешливо, и гримаса боли стекла с её лица, как вода.