Глава 29 Трофим

Матвей забежал к Трофиму рано утром. Вербер уже подготовился к выписке и только ждал старого друга. Почему-то воображал, что Матвей приедет в больницу вместе с Лесей. Она зайдет в палату вслед за старым приятелем, смущенно опустит глаза и вдруг поднимет их как всегда делала, когда решалась на важные откровения.

Чуть склонит голову вправо, спрячет руки за спиной и скажет:

— Трофим. А мы решили остаться.

— Где? — спросит он, еще не веря своей удаче.

— У тебя. Ты не против? Разве я не твоя пара?

И он просто схватит ее, окружит руками, пленит и больше никуда не отпустит. Даже на пару шагов вправо, влево. Взлететь не даст несколько дней. Потому что так соскучился по ее близости! Так замучился ее ждать, верить, надеяться…

Это самое страшное, на самом деле. Надеяться на что-то, что совершенно не обязательно случится… Вообще не факт, что когда-нибудь произойдет в твоей жизни…

Трофим крутил в голове эти кадры, наполняя их новыми деталями.

Как у нее выбьется из прически прядь, и нэнги небрежно заложит ее за ухо. Как смущенно ретируется в коридор Матвей, когда Трофим сожмет Лесю и на некоторое время совершенно потеряет всякую связь с реальностью. Не в силах даже на миг выпустить пару из рук.

Как Леся твердо потребует подтверждения, что она — его пара и Трофим скажет что-то такое: «Да. Ты моя пара. Без тебя… мне совсем никак. Ну просто никак».

Он даже пытался заготовить нужные фразы: правильные и честные, чтобы она услышала, прониклась и больше не сомневалась…

И вот в коридоре послышались шаги. Голос Матвея и голос хирурга с говорящей фамилией Даров…

Нэнги Трофим не слышал совсем…

Но может она просто в своей обычной манере тихо шагает вместе с ними и внимает?

Дверь открылась, Матвей вошел и кивнул:

— Ну? Герой! Давай уже на выход! Больница отказывается лечить здоровых! Я может и убедил бы. Но тут у меня нет власти.

Он пытался взбодрить Трофима, как мог.

Знал и понимал, что тот ощущает.

Вербер замер, глядя на дверь. Вдруг она все же войдет…

Но затем встал и двинулся на выход.

А что если… если она ждет возле больницы? Для оборотня ведь все эти жуткие запахи лекарств и гормонов боли, как яд. Свербят в носу, мешают, вливаются в дыхалку, и черта с два потом нормально продышишься.

Может сейчас он выйдет, и нэнги бросится на шею?

На улице гулял легкий ветерок, светило солнце, чирикали птицы. И ждала Трофима только машина Матвея.

Он молча сел, погрузив в багажник нехитрый скарб.

Даров еще раздавал какие-то рекомендации по приему витаминов и режиму.

А у Трофима словно звук выключили. Он будто оказался в глухом вакууме…

Смотрел куда-то, в никуда… И вдруг пришло в голову. А что, если она ждет дома?

Ну, в самом деле, зачем ей сюда приезжать? Матвей прекрасно справится сам. Доставит друга куда следует. Разберется с врачебными канителями…

С этой мыслью Трофим ехал будто в своем собственном мире.

Метнулся в дом, едва машина притормозила на участке.

Вбежал как заполошный…

И… остановился…

По комнатам бродил легкий ветер из окон. Пахло улицей, весной, распускающимися почками. Пахло свежими пирогами Тати, только что из духовки. С любимой начинкой Трофима: сытым, хорошо прожаренным мясом и нежной соленой картошкой.

Пахло специальными средствами для уборки. Человеческие были слишком ядреными для оборотней. Поэтому они изобрели свои, особенные. Те хоть и воняли синтетически, но хотя бы не так мощно и не так ядовито.

Даже беспрерывно чихать не хотелось.

В доме пахло всем, кроме… Леси и Миши.

А дальше взгляд Трофима начал цеплять детали.

Вон там, на окне стоял игрушечный грузовик, а теперь место пустовало.

На диване обычно дежурил клетчатый плед — Леся любила накрываться, когда смотрела тут телевизор.

На столике в гостиной лежал альбом, а вокруг — карандаши, краски и кисти… Они тоже пропали. И стол выглядел девственно-чистым.

На одной из балясин лестницы висел голубой шарфик Миши. Его тоже уже не было и в помине.

И балясина казалась какой-то сиротливо-одинокой в своей безупречной свободе и пустоте.

Дальше больше…

На втором этаже спальня Леси и комната Миши, которую все дружно прозвали «детская» казались совершенно безликими, пустыми и ненужными.

Как будто еще недавно в них был реальный, глубинный, особенный смысл. А вот теперь… Теперь это просто были никому не нужные площади.

Крема и шампуни, что населяли ванную: ютились на крае емкости для мытья, на подоконниках и разных полочках, тоже исчезли: все до единого. Ванна выглядела чистой до отвращения. Даже тряпочки, которой обычно Леся вытирала пол, если Миша набрызгал — и той не было.

Трофим бродил по дому, как неприкаянный, не замечая и не слыша призыва Тати попить чай… Не воспринимая тревоги в голосе Матвея, что остался внизу, с домохозяйкой.

Дом стал пустым, безликим, синтетически-чистым и безнадежно, окончательно одиноким.

Почему вербер раньше этого не замечал?

Трофим не мог себе объяснить.

Только внутри что-то переворачивалось, перекручивалось и чудилось — краски мира внезапно померкли, все вокруг стало серым. Даже не черно-белым, одинаково-серым. В душе разлилось гнетущее, холодное чувство глухого, безбрежного одиночества. Когда на стены хочется лезть от тоски, царапать и грызть их от наплыва эмоций.

Когда хочется заорать, но тотчас себя останавливаешь. Потому, что крик вернет эхо, а эхо напомнит, что ты абсолютно один.

Трофим спустился в гостиную, где ждал Матвей за большим столом.

Сел.

Татя начала суетиться. Накладывала им пироги, наливала чаю…

А Трофим словно только теперь понял — насколько его жизнь бессмысленна и пуста.

Без… Леси… и Миши.

Молчал, слушал. Что-то отвечал невпопад…

Татя и Матвей не обижались. Видимо, все понимали…