Глава 13.

Мне показалось, что между нами произошло то, что не должно было произойти. В зале опять зазвучал смех, звон бокалов. А мне вдруг остро захотелось уйти. Сбежать из этого переполненного, душного помещения.

— Извините, — сказала я. — Выйду немного проветриться.

Воронцов отступил, позволяя мне пройти мимо. Мне показалось или он тоже немного смущен? Показалось или он смотрел на меня чуть дольше, чем позволительно коллеге?

Мне трудно было всё это оценить. Наверное, не стоило пить шампанское — на голодный желудок пузырьки ударили прямо в голову, затуманили разум, обнажили чувства. Размыли границы, которые я с таким трудом выстраивала — между собой и работой, между чувствами и обязанностями.

Я выскользнула в коридор. Оперлась о холодное стекло. Глубоко вдохнула. Легкое прикосновение его пальцев всё ещё ощущалось на коже, будто случилось секунду назад.

Я не знала, чего боюсь больше: того, что случилось или своей реакции. Но я точно знала одно: последнее, что мне нужно сейчас — это испытывать чувства к своему начальнику. А последнее, что нужно ему — это женщина с двумя детьми и проблемами, которые ещё разгребать и разгребать. И конца им не видно.

Верочка уже ждала меня — стояла у окна садика и глядела в темноту улицы. Когда я зашла, она обернулась и сразу же расплылась в улыбке. Подбежала, обняла крепко, с какой-то отчаянной силой, как будто хотела удержать при себе.

Я подняла её на руки, прижалась щекой к её тёплой макушке.

— Прости, что задержалась… Но я здесь. Уже рядом.

Всё, что было минуту назад — шампанское, аплодисменты, взгляд Воронцова — исчезло. Осталась только её ручка у меня на шее и спокойствие, которое ничто не может заменить.

***

Отношения между нами… не стали проще. Но и прежними не остались.

Воронцов не стал мягче. Не начал улыбаться мне по утрам, больше не обращался ко мне по имени. Всё было по-прежнему: резкие указания, жёсткие дедлайны, невозможные задачи, давление. Как будто ничего и не было. Как будто то неожиданное сближение между нами — не более чем случайный эпизод.

Но теперь — каждый раз, когда я заходила в кабинет, его глаза уже не были ледяными. Они были внимательными. Он не отмахивался от моих идей. Иногда — кидал короткое замечание. Иногда — слушал до конца. Иногда — давал задание, которое прежде не доверил бы.

Коллеги тоже начали относиться ко мне иначе. Будто я вышла из фона и стала наконец кем-то. Не «та новенькая с детьми», не «женщина после декрета». А Рита. Свой человек. И даже человек Воронцова — если быть до конца честной.

Этого никто не говорил вслух — всё читалось между строк. В том, как теперь спрашивали моё мнение. В том, как кивали, когда я говорила. В том, что мои идеи не просто слышали — их начинали учитывать.

Сам Воронцов продолжал испытывать моё терпение. Он всё так же язвил, иронизировал, проверял на прочность. Однажды, когда я защищала рабочую концепцию, он подхватил мою фразу, чуть изменил — и выдал за свою на общем собрании. Я готова была взорваться, но он, не отрываясь от планшета, бросил:

— Умейте делиться хорошими мыслями. Это часть командной игры.

В другой раз он велел переделать отчёт в час ночи — я сидела в пижаме и перепечатывала с нуля, хотя мне ужасно хотелось послать его куда подальше.

Я почти не заметила, как ушли те самые килограммы, что казались мне вечными. Те, что прилипли ко мне за годы бессонных ночей, бесконечных кормлений, стрессов, дешёвой еды и невозможности заняться собой. Они не исчезли сразу — они таяли по грамму, по миллиметру, по шву на старых брюках. Просто в какой-то момент я обнаружила, что юбка застёгивается легче, что блузка стала свободнее, а отражение в зеркале — снова начало радовать.

Первые зарплаты я тратила правильно. По списку. Только на нужное, всё для девочек, ничего для себя. Но когда в кошельке стали задерживаться деньги, я позволила себе впервые за несколько лет записаться в салон на окрашивание.

Волосы стали живыми, блестящими, легли по плечам, как струящаяся ткань. Я смотрела в зеркало и будто возвращала себе себя. Ту, что умела нравиться себе — и другим.

А ещё я купила костюм. Не дорогой, но идеально сидящий. Простой, графитовый, с узкой юбкой, тонкой блузкой цвета молока и жакетом, подчёркивающим талию, которая вдруг снова появилась.

Когда я вошла в офис в понедельник утром, мне казалось, что все эти изменения заметны только мне. Но, видимо, я ошибалась.

Когда я прошла мимо ресепшена и кивнула Вике, та на секунду замерла и выдохнула:

— Вау.

— Что?

— Ты сегодня… просто невероятная. Ну ты даёшь! — она широко улыбнулась.

Я махнула рукой и пошла дальше. Хотела спрятаться за своей обычной спешкой, чтобы не показывать смущения.

Было бы слишком смело надеяться, что Воронцов что-то заметит — ведь мужчины вообще редко замечают какие-то изменения во внешности. Однако в глубине души мне очень хотелось, чтобы он увидел меня такой. Сердце трепетало в предвкушении, хотя я и говорила себе, что мне все равно. И если он ничего не скажет, я даже не расстроюсь.

Однако Воронцов на этот раз на работу не торопился. Ближе к обеду Вика сообщила всем, что у него важная встреча, которая займет, предположительно, весь день. Все в офисе выдохнули, сразу же расслабились. День пролетел незаметно, и все уже собирались пораньше домой. Я тоже собиралась.

Но тут — открылась дверь лифта, и из кабины вышел Воронцов.

Он шёл быстро — как всегда, сосредоточенно, на автомате, не поднимая глаз.

И вдруг… резко остановился.

Я увидела, как его взгляд цепляется за мои волосы, за ворот блузки, за линию талии, за ноги на высоких каблуках. Он будто бы растерялся, хотя почти невозможно поверить в то, что такого человека ещё можно чем-нибудь удивить.

— Добрый вечер, — выговорила я, сделав шаг в сторону.

Он будто очнулся. Моргнул. Чуть качнул головой.

— Добрый… — голос его был глухим, чуть хриплым. Он отвернулся. А потом, будто вспомнив о чём-то, добавил: — Вы сегодня… продуктивно выглядите.

Наверное, это был его способ сказать: «Вы красивая сегодня».

Я кивнула и пошла дальше, стараясь не выдать, что внутри всё дрожит от этой странной, сдержанной похвалы. Мои каблуки отбивали на полу чёткий ритм, но я его почти не слышала — голова гудела, будто я вышла с экзамена. Или только на него шла.

Я возвращалась к столу с кипой документов, которые только что забрала из принтера, когда вдруг из-за поворота на меня буквально вылетел Воронцов.

— Маргарита! — окликнул он, не сбавляя шага, и махнул рукой, чтобы я шла за ним. — Где вы, черт возьми, ходите? Быстро ко мне в кабинет!

Я положила документы на свой стол и поспешила следом. Заходя в его кабинет, уже почти привычно задержала дыхание. Никогда не знаешь, в каком настроении он тебя встретит и каким будет разговор.

Но в таком настроении я видела Воронцова впервые. Он был… воодушевлённым? Радостным? Возбужденным? Я растеряно села, в ожидании, что он начнет говорить.

— Угадайте, кого пригласили на главную конференцию маркетологов в сфере жилой недвижимости? — спросил он. А сам ходил туда-сюда по кабинету, будто не мог усидеть на месте.

— Не знаю… — я пожала плечами. — Кого?

— Ну Кузнецова, вы чего? Я думал, вы сообразительнее…

Я моргнула. Он — всегда серьёзный, требовательный, сдержанный — сиял. Настоящее, живое, радостное сияние.

— Нас? — осторожно уточнила я. Было сложно поверить в такую удачу. Уже одно только приглашение на эту конференцию могло открыть нам совершенно другие перспективы.

— Нас! Вдвоём! Вы и я. Я буду делать вводный доклад, а вы — рассказывать про концепцию продвижения нашего последнего клиента, — радостно объявил Воронцов. — Им понравился наш кейс, особенно та часть, где вы выстроили сегментирование по эмоциональным мотивам покупки. Они отдельно попросили включить это в презентацию.

— Это… — я не сразу нашла слов. — Это… правда?

— Правда! И, знаете, я очень рад, что вы поедете. Вы это заслужили, Рита.

Он сказал это так просто, без надменности, без обычной иронии, так искренне и порывисто, что у меня внутри будто что-то зажглось.

Я подскочила, потому что не могла сидеть на месте — меня разрывало от радости. И вдруг неосознанно, импульсивно, Воронцов сделал шаг ко мне. Почти одновременно мы двинулись на встречу друг к другу. Для того, чтобы обняться, потому что такой момент хочется разделить с кем-то, для кого это такая же победа, как и для тебя.

Его рука чуть поднялась — и замерла где-то на уровне моей спины. Моя — повисла в воздухе. Мы оба поняли, что это на грани. Что это перебор.

Казалось бы, ну что такого в том, что коллеги, поздравляя друг друга, обнимутся? Ведь все же так делают? Правда?

Воронцов отступил первым.

Между нами повисла какая-то странная тишина. Казалось, что в воздухе все еще висят его слова — «Нас. Вдвоем. Вы и я».

Неловко кашлянув, я уточнила:

— А где конференция будет проводиться в этом году?

— В Сочи, — объявил Воронцов, улыбаясь. Кажется, он уже представлял себе все те головокружительные перспективы, которое открывало наше выступление там.

А я в этот момент растерянно повторяла про себя: «вдвоем. только вы и я»

— Мы молодцы, — выдохнула я, потому что больше не знала, что сказать. Радость от новости перекрыло волнение при мысли о том, что мы с Воронцовым отправимся туда вместе.

— Да, — кивнул он. — Молодцы. Заодно отдохнем!

Вот это уже было совсем странно. Мы вроде туда не отдыхать собирались, а работать — много и интенсивно.

— Ладно, — сказал Воронцов, снова привычно сухо. Наверное, сам понял, что сказал что-то лишнее. — Подготовьте часть по визуальному блоку и подходите, рассмотрим вместе.

Я кивнула. Вышла из кабинета. Только в коридоре заметила, что руки у меня дрожат.

Теперь, когда первая эйфорическая радость схлынула, я начала приходить в себя. И смогла расценить, что значит для меня грядущая поездка.

Я должна оставить девочек. Но на кого? Бабушку Таню уже невозможно эксплуатировать. Значит надо просить мою маму о помощи. Оставлю девочек на бабушку, на мультики, на записки на холодильнике. Я впервые уеду от них. Мы никогда не расставались с момента их рождения.

Отказаться от поездки невозможно. Потому что, когда тебе доверяют такие вещи — ты не можешь сказать: «Извините, у меня дети». Ты либо используешь шанс, либо лишаешься всего. А я слишком хорошо помню, каково это — быть никем. Слишком хорошо помню пустой холодильник.

Я машинально посмотрела на часы. Без четверти шесть. Я обещала прийти за Верой пораньше. Пришлось идти обратно в кабинет Воронцова.

— Будем работать над визуальным блоком сегодня?.. — переспросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Уже конец дня. Может, лучше завтра с утра?

Он чуть приподнял бровь, посмотрел на часы:

— Надо же… Действительно, уже почти шесть… Но я бы предпочёл сегодня. Чем раньше начнём — тем больше сможем скорректировать, если понадобится.

Конечно. Всё логично. Он — стратег. Он всегда на два шага впереди. Только вот я — не пешка, у которой нет жизни за доской.

Воронцов не сомневался, что я соглашусь задержаться. Как будто всё это — не просьба, а приказ, которому не смеешь противиться.

Я кивнула, вернулась к своему столу, накинула на плечи куртку и вышла из офиса. Через полчаса я снова была здесь.

Когда мы с дочкой зашли в его кабинет, он поднял глаза, и в них на мгновение вспыхнуло раздражение — ведь я опоздала. Но потом он увидел Веру. И его взгляд изменился.

— Вы… — начал он, но я опередила.

— Я забрала дочь из садика. Но я не хочу откладывать работу. Она просто посидит здесь. Тихо. Вы даже не заметите.

Он откинулся в кресле. Несколько секунд — тишина. Только шум системного блока и еле слышное дыхание. Я уже приготовилась к отказу. К лекции о субординации, о дисциплине, о профессионализме.

Но он только кивнул.

В тот вечер я так до конца и не поняла, кто из нас больше нарушил правила. Я — приведя ребёнка в святая святых корпоративного порядка. Или он — позволив нам остаться.