Глава 37.

Переведя дух, я вытерла лицо рукавом и пошла дальше. Хотелось поскорее добраться до Веры, забрать её из садика и уехать домой. Я шла, не замечая ни машин, ни людей, пока не оказалась у самых ворот.

Обрадованная моим появлением, Вера выбежала ко мне с рюкзачком и обхватила ноги.

— Вы сегодня так рано! — удивилась воспитательница. — Только же привели!

Я кивнула, силясь улыбнуться.

— Да. Сегодня так. Семейные обстоятельства.

Я не стала ей говорить, что, возможно, больше не смогу позволить себе водить Верочку в этот детский сад. Да и эффекта особого от их занятий я так и не увидела.

Дома мама выглянула в прихожую, вытирая руки о фартук.

— Вы чего так рано? Ой, ты бледная вся…

Я помогла Вере снять куртку и отправила её в комнату. Лишь когда дверь за ней прикрылась, я повернулась к маме.

— Меня уволили, — сказала я тихо.

Мама замерла, шокированная.

— За что? У тебя же так хорошо все там было…

Мы прошли на кухню, сели за стол, и я рассказала ей все. Как меня вызвали на собрание, как Воронцов пытался меня защитить, как я своим признанием подписала себе приговор. Мама слушала, не перебивая, только иногда качала головой.

Когда я закончила, она вздохнула.

— Значит, решила выгородить своего начальника…

— Он не должен страдать из-за меня. А мою судьбу уже ничего бы не изменило. Для меня разницы никакой нет…

— Господи… — мама провела ладонью по лицу. — Я так виновата... Денис, — она сказала это имя так, будто оно было горьким на вкус. — Он всё ходил, вертелся возле твоих бумаг на столе. Но мне и в голову не могло прийти, что так все обернется…

Я почувствовала, как в груди сжалось.

— Ты не знала. Не могла знать.

— Не знала, — она покачала головой. — Но могла бы догадаться! Где же было мое материнское чутье в конце концов? Видно же, что в нём всегда было что-то скользкое. А теперь вот… — она подняла на меня расстроенный взгляд. — Ты потеряла работу из-за того, что я впустила его в дом…

— Хватит, — сказала я тихо, но жёстко. — Виновата не ты и не я. Виноват только он и точка.

Мама кивнула, но я видела, что в её глазах уже поселилась эта вина.

— Сейчас я тебе сделаю крепкий, очень крепкий чай, — сказала она. — И накапаю себе валерьянки…

Она старалась говорить бодро, но я знала её слишком хорошо. Она винила себя. Я видела это в её опущенных плечах, в морщинке на лбу, в том, как она старалась не смотреть мне в глаза.

Мама возилась у раковины, намывая чашки, а я сидела за столом, глядя в одну точку, думая о своем, внутреннее переживая события прошедшего дня заново. Голова гудела, в груди было пусто и тяжело.

Я почти полностью ушла в эти мысли, когда вдруг сквозь звук льющейся в раковине воды услышала лёгкие шаги за спиной. Вера остановилась рядом, её маленькая ладошка легла мне на плечо.

Она посмотрела на меня очень внимательно своими большими, серьёзными глазами.

— Мамочка… Ты что, плачешь?

Я замерла. Кажется, на секунду даже перестала дышать. Просто сидела, вцепившись в столешницу, боясь пошевелиться.

— Что ты сказала?.. — прошептала я, не веря своим ушам.

— Ты плачешь? — повторила она, чуть наклонив голову.

— Господи, Вера… — я притянула её к себе, чувствуя, как у меня дрожат руки. — Ты заговорила… ты…

Внутри будто прорвало плотину, и слёзы хлынули без всякого контроля. Но в них не было горечи. Это была радость. Чистая, острая, такая, что перехватило дыхание.

Я схватила её в объятия так крепко, что она взвизгнула.

— Ты заговорила… моя девочка…

Мама в этот момент повернулась. Увидев, как я прижимаю к себе Веру, и услышав эти слова, она выронила чашку. С глухим стуком она ударился о плитку и разбилась. Чай брызнул во все стороны.

— Боже мой… — мама всплеснула руками и, даже не обратив внимания на осколки, подбежала к нам. — Она… она сказала что-то, да? Мне же не послышалось?

Я кивнула, прижимаясь лицом к волосам Веры, и вместе со слезами из меня вырвался смех. Настолько невероятное облегчение испытала я в этот момент.

И мы втроём стояли так, среди пролитого чая и осколков чашки, и как будто всё вокруг перестало существовать. Мамины руки обнимали нас с двух сторон, я чувствовала, как она всхлипывает, а Вера прижималась ко мне.

В этот момент всё остальное — работа, скандал, Денис, обвинения — отступило куда-то далеко, почти растворилось. Было только это: моя дочь сказала наконец свои первые слова. Да какие еще слова?! Сказала сразу целое предложение!

И этого хватало, чтобы снова поверить в то, что мы справимся. Так или иначе, но все обязательно будет хорошо!

Мы стояли так ещё долго, пока слёзы не стали утихать сами собой. Мама первой вздохнула глубже, осторожно провела рукой сначала по моим волосам, потом по голове внучки, и чуть отстранилась, чтобы посмотреть на нас.

Я села на стул, подтянула к себе Веру и усадила её на колени. Я не переставала гладить её — по волосам, по спинке, по худеньким плечикам. Хотелось убедиться, что это всё не сон.

Когда дыхание стало ровнее, а сердце перестало колотиться в висках, я осторожно спросила:

— А почему ты раньше не говорила, а?

Вера на секунду задумалась, чуть сморщила носик, и очень серьёзно, по-детски, произнесла:

— Ну… раньше мне не надо было…

Сказала так, будто это самое очевидное объяснение на свете.

Мы все трое разом рассмеялись. Даже мама, которая ещё минуту назад не могла совладать со слезами, смеялась, прикрывая рот ладонью.

Потом, вытирая уголки глаз, тихо спросила:

— Ну и… что ты теперь будешь делать дальше? Как будешь разгребать это все?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Пока не думала… — ответила честно, глядя куда-то мимо неё, в пустоту.

И вдруг из моей сумочки раздалось нетерпеливое жужжание. Я машинально потянулась к телефону.

— Маргарита? — в трубке раздался уверенный голос, в котором слышалась привычка к командным тонам. — Это Аркадий Платонович! Мы с вами виделись недавно, на конференции в Сочи…

— Да, я помню нашу встречу, — ответила я холодно.

— Я звоню вам сказать, что я уже в курсе всей этой… неприятной ситуации. И хочу, чтобы вы знали: я сочту за честь пригласить вас к нам. На место руководителя, разумеется.

— Неприятной? — у меня сорвался смешок, горький и резкий. — Вы использовали те материалы, которые были у меня украдены! Теперь мне грозит судебное разбирательство, а вы называете это «неприятной» ситуацией?

— Так я об этом вам и толкую, — перебил он, чуть повысив голос, но всё же удерживая вежливую интонацию, — мы готовы взять на себя решение юридических вопросов. Вам не придётся о чём-то беспокоиться. Если, разумеется, вы примите наш оффер.

— Вы серьезно хотите, чтобы я работала на вас… — я нарочно замедлила речь, — после того, что вы сделали?

— Я хочу, чтобы вы использовали свой талант там, где его оценят, — ответил он, и в голосе мелькнула сталь. — Рита, такие шансы выпадают раз в жизни. Я понимаю, все это, может быть, неожиданно, и вам нужно подумать, но… Помните, что время в таких делах — главный враг.

— Я все-таки подумаю, — отрезала холодно.

— Отлично. Тогда буду ждать вашего звонка, Рита, — его голос стал теплее, но всё равно оставался стальным под слоем вежливости. — И передавайте привет семье.

Я медленно опустила телефон на стол.

— Кто это был? — спросила мама.

— Владелец той самой фирмы-конкурента, которой Денис слил мои проекты, — сказала я. — И… теперь он действительно хочет, чтобы я у них работала.

Мама всё ещё смотрела на меня, ожидая, наверное, что я сейчас подпрыгну от радости, что мне предлагают такую должность. А я… я не могла.

Работать на компанию, которая так легко берет чужое? Которая играет в такую грязную игру, уводя из-под носа клиента?

Наверное, в суровом мире бизнеса всё работает именно так. Но одно дело — знать. Другое — вписаться в это самой.

Меня тошнило от мысли, что я сяду за их стол переговоров и буду смотреть в глаза тому, кто радостно воспользовался тем, что меня подставили.

— Я не хочу туда идти, — вырвалось у меня.

— Почему?

— Они же всё знали. Понимаешь? Они знали, что подставляют меня под удар. И когда я потеряю все, они придут и скажут: «О, какая жалость… Может, мы сможем тебе помочь?» — я передразнила чужую вкрадчивую интонацию. — Я для них — расходный материал.

Мама пожала плечами.

— Рита, я понимаю, что ты девочка гордая, но одной гордостью не заплатишь за ипотеку…

Я опустила голову. Мама, конечно, была права. Но смогу ли я переступить через себя? Или все-таки смогу найти другой выход?