Глава 14.

Илья

Карина сидела в углу дивана, обхватив голые ноги и уткнувшись в колени лицом. Я нервно метался по кабинету, пытаясь совладать с пуговицами на рубашке, которые никак не желали попадать в петли — пальцы слушались плохо.

В голове звенело от пустоты, главным было не смотреть в сторону Карины: пьяный мозг отказывался думать о содеянном. В очередной раз промахнувшись мимо петли, я громко выматерился и рухнул на противоположный край дивана, зарывшись руками в волосы.

— Давай сделаем вид, что ничего не было, — монотонным голосом то ли попросила, то ли потребовала девушка. — Просто не было, и точка.

— Карин…

Без понятия, что я там собирался сказать, но и промолчать как-то не получалось.

— Нет! — вдруг с ноткой истерики крикнула она. — Нет! Ничего не говори. Это неправильно… со всех сторон.

Я кинул на неё вымученный взгляд и отвернулся. Было противно. От самого себя. По мере того как осмысление содеянного накатывало, всё больше хотелось снести себе полголовы, с разгона влетев в стену, останавливало лишь то, что этим ничего не исправить.

Не знаю, сколько мы просидели так в тягостной компании друг друга. Нас снова объединяла ещё одна хренова тайна, хотя сами мы того не желали.

Душу сдавила такая мрачная тяжесть, что разобраться в причинах и мотивах сейчас не стоило даже пытаться, но я с ужасом понимал, что однажды мне придётся протрезветь и столкнуться с суровой реальностью. Где я предал самого дорого мне человека.

Однако реальность оказалась в разы страшнее.

Тишину нарушил Козырев, неожиданно ворвавшийся в мой кабинет. Он понял всё сразу. Лицо его исказилось злой гримасой, а руки сжались в кулаки.

— Кость, давай не сейчас… — начал я, поднимаясь на ноги. Но он не дал договорить, подлетев ко мне, яростно ударил меня куда-то в живот, и я тут же согнулся в три погибели.

Где-то на периферии раздался девичий вскрик.

— Ты оху… — рявкнул надо мной друг. — У тебя там Нина кровью истекает!

Внутри все резануло, и отнюдь не от удара.

***

Костя гнал машину так, что нас едва не сносило с дороги на поворотах. Впрочем, мне было искренне плевать.

Нервно крутил в руках телефон, на который при выезде с территории завода разом прилетела целая куча СМС о пропущенных звонках от любимой женщины. А в голове стучал страшный вердикт, вынесенный голосом лучшего друга: «Нина в реанимации. Детей спасти не удалось».

Он высадил меня у больницы.

— Клянусь, если сделаешь ей ещё хуже, чем сейчас, я тебя самолично убью, чего бы мне это не стоило.

— Да пошёл ты, — буркнул я, прекрасно сознавая, что, если жена не переживёт эту ночь, я первым просто выброшу себя в окно.

Его машина рвано понеслась дальше — Костя повёз Карину домой. Я бросил на неё прощальный взгляд, — Павлова тихо сидела на заднем сиденье и глотала беззвучные слёзы, — но не почувствовал ровным счётом ничего, ошмётки моей души этой ночью были неспособны на сострадание.

В больнице выслушал длинную речь от врача, судорожно ловя каждое слово и не понимая ровным счётом ничего.

— Мне очень жаль, — подвел он черту под всем этим.

— Я хочу видеть жену.

— Боюсь, что это невозможно, — сочувственно покачал головой Виктор Олегович, — она в реанимации.

— Я хочу. Видеть. Жену, — выдал я, закипая от ненависти и презрения ко всему живому. И даже сделал угрожающий шаг вперёд. Но доктор, к сожалению, не впечатлился, продолжая стоять на своём:

— Ваша жена сейчас в реанимации. Её состояние стабильно тяжёлое. И если вы не хотите навредить ей, то вам нужно подождать хотя бы до утра.

Болезненно скривился, но спорить не стал и, развернувшись на пятках, отправился в больничный санузел.

Здесь царила давящая чистота и белизна. Зачем-то крутанув кран, долго наблюдал за тем, как вода убегает в никуда. А потом меня затошнило, едва успел нырнуть в одну из кабинок. Рвало меня долго, буквально выворачивая наизнанку. Но боли я не чувствовал. Когда последний спазм утих, мне окончательно снесло крышу, я обрушил всё своё отчаяние на стену, раз за разом нанося удары по кафелю, который очень быстро окрасился в цвет моей крови. Хотелось заорать, но из горла доносились лишь сдавленные хрипы. Выдохся я не скоро, спустившись по стене вниз и зайдясь в глухих рыданиях. Вернее, я и не знал, что это они, пока глаза окончательно не заволокло слезами.

Именно таким меня и нашёл Костя, вернувшись в больницу. Опустился рядом со мной на холодную плитку. Был уверен, что сейчас он выскажет мне всё, что думал, но Козырев удивил, положив ладонь на моё плечо:

— Главное, что она жива.

***

С руководством больницы за разнесённый туалет разбирался тоже он. Я вытребовал у медперсонала возможность попасть в душ, где долго до остервенения пытался смыть весь сегодняшний день в канализацию. Костя откуда-то принёс чистый комплект одежды, хотя оба понимали, что «очиститься» я смогу ещё не скоро.

Под утро меня таки пустили в палату к Нине. Её лицо было белым как простыня, а кожа казалась тонкой и прозрачной. Смотреть на неё было страшно, как если бы это могло причинить ей вред.

Долго стоял на коленях, уткнувшись головой в больничную кушетку и вымаливая прощения у жены и… детей, которых больше не было.

***

Воспоминания о той ночи давно превратились в кошмар, который то и дело накрывал меня с головой.

Проснувшись посреди ночи, я сидел в развороченной от моих метаний постели и пытался восстановить дыхание, для внутренней галочки пытался припомнить дыхательные практики, которые так старательно вворачивал мне мой терапевт — не помогло.

— Вы просто не верите, — как-то упрекнул он меня. На что я лишь зло ухмыльнулся. За те пару месяцев нашей работы он так и не сумел понять главного: я вообще уже давно ни во что не верил — ни в чёрта, ни в бога, ни тем более в самого себя.

Наконец-то дыхание вновь стало подвластно контролю.

Встал с кровати.

В спальне царил мрак. Свет включать не хотелось, да и не нужен он мне был — в нашей с Ниной спальне я ориентировался более чем хорошо. Но дело было не в этом, тьма куда больше соответствовала моему душевному состоянию.

Курить тянуло невыносимо, но и спускаться на улицу — влом. В квартире я не курил принципиально. В голове крутилось навязчивое — «Нина бы не одобрила». Во время нашего брака я лишь изредка баловался сигаретами, а сейчас… Сейчас же казалось, что начни я дымить дома, то это послужит финальным доказательством того, что жену я потерял окончательно. Хотя какие ещё доказательства мне были нужны? Но упрямое сознание продолжало цепляться за воспоминания, вещи, обычаи и… запахи. В квартире всё ещё неуловимо пахло ею — чем-то тонким и родным.

Я ведь с самого начала знал, что Нина не простит и не поймёт, просто потому, что… такое не прощают.

На часах светилась половина четвёртого утра. Ни туда и ни сюда. Ложиться спать было бессмысленно — не усну. Уже которую неделю мучила бессонница. У меня в принципе со всем в последнее время было так себе. Со всем, кроме бизнеса — там, как ни странно, всё работало как часы. Может быть, и не зря я последние годы рвал жилы, мотаясь по стране и налаживая многочисленные связи и процессы? Хотя кому я вру. Я просто бежал. От Нины, от Егора, от Карины… от себя.

Хотелось с кем-нибудь поговорить. И желательно не с мозгоправом, который до тошноты понимающе кивал на всё, что бы я ни говорил. Раньше я позвонил бы Косте — без оглядки на время, место, обстоятельства. Между нами никогда не было особых тайн и преград, кроме одной — его чувств к моей жене. Раньше, но не сейчас.

В памяти тут же всплыл наш последний разговор.

Мы сидели на полу в гробовой тишине его съёмной хаты, лишь иногда нарушаемой шмыганьем разбитого козыревского носа. Я тоже не шевелился, боясь разомкнуть пальцы, которыми вцепился себе в волосы. Словно ослабь я хватку хоть на мгновение, непременно накинулся бы на друга. И уверенности в том, что смогу остановиться, у меня не было.

— Лучше бы ты с ней переспал, — наконец-то прохрипел я, распрямляя онемевшие пальцы.

Костя невнятно хрюкнул и утёр тыльной стороной ладони кровь с лица.

— Кому? Тебе или ей?

— Ты хоть понимаешь, что мы её чуть не убили своей любовью?!

Дважды мне доводилось видеть восковое лицо Нины в реанимации, и оба раза были результатом моих ошибок. Что просто выкашивало мой мозг.

— В этот раз у меня было всё под контролем, — упрямо гнул он своё. — Если бы не эта парочка убогих…

— То нашлось бы что-нибудь ещё, — устало пробормотал я, после чего выдал зло: — Как тебе вообще пришло в голову играть нашими судьбами?!

Козырев нервно рассмеялся:

— Можно подумать, все эти годы ты занимался не этим. Просто привык, что по итогу ты самый умный у нас… Вся чёрная работа моя, а ты, как обычно, на мне.

Крыть было нечем.

Опять замолчали. Уставился на свою руку с разбитыми костяшками, с силой сжал и разжал кулак. Боли я не чувствовал.

Примчался сюда, ослеплённый гневом из-за предательства лучшего друга, полагая, что тот спит с моей (моей, несмотря ни на что) женой. Нужные люди донесли. Злиться на Нину у меня не было никакого морального права, но в тот самый момент у подъезда мне показалось, что я почти её ненавижу. Ненавижу за то, что легко отказалась от себя и своих принципов, во имя мести. Отчего-то для меня было важным верить в то, что хоть один человек в моей жизни был «безгрешен».

Попав же в квартиру к другу, а может быть, уже и бывшему, и съездив тому от души по роже, я вдруг узнал правду, которая была в разы страшнее реальности.

Признание Кости в том, что это он подстроил всё так, чтобы Нина узнала о существовании Егора, неожиданно окончательно выбило почву у меня из-под ног.

— Зачем? — только и смог выдавить из себя. — Зачем?!

— Ты бы никогда не рассказал ей правды.

— Я уже… почти! Я же Егорку с Кариной сюда перевёз, потому что врать уже не было никаких сил.

Он покачал головой.

— И что? Ты бы обязательно рассказал Нине свою правду.

— А есть какая-то другая?

— Я попытался дать ей факты. Просто голые факты. Выводы она сделала сама.

— Дурак, — почти беззлобно выругался я. — Голых фактов не бывает. Они всегда в связке с человеком идут.

— Это тебе так кажется. Вспомни правосудие. Ты либо нарушил закон, либо нет. И никого не еб*т, почему так. Ты бы рассказал всё так… как видится тебе. И она бы поверила. Обязательно поверила и… простила бы. И сына бы ещё твоего приняла. Обязательно.

— Ну а так? Так мы что имеем? Нина чуть не погибла, а мы тут с тобой друг другу рожи бъём.

— Зато теперь… можно не врать.

Последняя его фраза всё не давала мне покоя. Не врать.

Разошлись мы в тупом онемении. Я и ещё один мой самый близкий человек, ставший до невозможного далёким

***

Мои размышления нарушил телефонный звонок. Этим меня было не удивить — в последние годы мне любили звонить со всех концов нашей родины. Но во входящих неожиданно высветилось имя «Карина», что тут же заставило сердце болезненно замереть, а потом ускориться до уровня тахикардии.

— Что случилось? — спросил, сохраняя остатки спокойствия и заставляя себя верить в то, что всё в порядке.

— Егор…

***

Больницы ненавидел всей душой. Они вызывали во мне тошнотворное ощущение беспомощности. Без разницы, что это было — захудалые бюджетные больнички с разводами на потолках или шикарные медицинские центры, нашпигованные по последнему слову техники. В России или за рубежом… Итог был один — я никак не мог повлиять на происходящее. И все мои деньги, которые столько лет служили надёжной бронёй от невзгод, вдруг теряли всякий смысл.

Сколько всевозможных центров, клиник, институтов в своё время мы объездили с Ниной в попытках стать родителями, ещё больше было пройдено с Егором. И где-то там, в основании всего этого, щипал ноздри едкий запах лекарств и отчаяния, когда-то наполнявший маленький шахтёрский домик.

Сегодняшняя больница была обычной, хоть и носила гордый статус клинического кардиоцентра. Егора с Кариной привезли сюда по скорой. Можно было, конечно, и в частную, но мы уже знали, что лучший детский кардиолог в городе — здесь.

Тяжелее всего, как обычно, давалось ожидание. Огромная больничная «машина» от медицины поглотила в своё брюхо сына, оставив сидеть нас на лавочке в коридоре. Карина, пусть и была напугана, но держалась, даже слёз себе не позволила, хотя я видел — ей хотелось. Я же с каким-то внутренним отупением рассматривал бахилы на ногах и боролся с ощущением нереальности происходящего.

Мечтал ли я когда-нибудь о детях? В последнее время этот вопрос часто накрывал меня.

Когда-то мне хотелось детей с Ниной. Или же мне хотелось дать ей их? Грань была настолько тонкой, что всё время ускользала от меня. До встречи с Егором я вообще плохо понимал, что значит быть отцом. Тем более хорошим.

Я помнил то чувство восторга, которое охватило меня, когда УЗИ впервые показало в животе у Нины нашу заветную двойню. Это было сродни чуду. Я любил их, по крайней мере насколько это возможно любить кого-то абстрактного и неведомого. Ждал рождения пацанов с искреннем предвкушением, воображая пресловутые вертолёты на радиоуправлении, велосипеды и футбол на заднем дворе дома, в который мы обязательно бы переехали, ради этого… самого футбола. И только со временем до меня дошло, что это всё было не про отцовство.

Их потеря была большим потрясениям для нас обоих. Но если Нина оплакивала потерю сыновей, то я загибался от того ужаса, что сотворил собственными руками.

— Вы так и не смогли отгоревать их потерю, — философски заметил мой терапевт, сочувственно покачав головой.

Наверное. Тогда, шесть лет назад, главным оказалось запихать все свои чувства куда подальше и вытянуть Нину из той чёрной трясины, куда она проваливалась с каждым днём всё глубже. Да и мои воспоминания о близнецах были отнюдь не про скорбь, а про собственные поступки.

Первый месяц после нашей семейной катастрофы прошёл как в тумане. Мой мир сузился до размеров одной-единственной квартиры. Нина всё время балансировала на грани, практически не проявляя никакого интереса к происходящему, тесть едва не слился с интерьером, лишь иногда выходя в подъезд покурить, заплаканная тёща вздыхала на кухне, периодически бросая на меня взгляды, которые расшифровывались мной как «ну сделай что-нибудь».

Я пытался… Забив на всё, я пытался отдать Нине всего себя, чтобы… чтобы. Её страдания убивали, выворачивая наизнанку душу. Иногда любимая выходила из своего анабиоза, и начиналось что-то непередаваемое, словно она специально подводила меня к некой черте, известной только ей. Время от времени посещала странная мысль о том, что таким образом она пыталась вывести меня на признания о той ночи. И однажды я действительно чуть было не рассказал ей всё. И наверное, действительно бы рассказал, если бы был уверен, что она с этим справится. Нет, не простит, но и не сломается окончательно.

Работу и обязательства я забросил полностью, лишь иногда включая телефон, на который тут же лавиной летели звонки и сообщения.

— Илья, — практически в трубку орал мой зам, — я всё понимаю, у вас горе… но мне-то что делать?! Меня заказчики с поставщиками рвут на части. Где доки по северной сделке?!

Отчасти он был прав. Одной из моих стратегических ошибок в ведении бизнеса было то, что все процессы так или иначе были завязаны на мне.

— По хрен, — отбивался я. — Спроси у Карины, — и скинул трубку, лишь только потом сообразив, что сказал. О Карине я не вспоминал несколько недель. Вернее, вспоминал о том, что натворил, а вот о Павловой как о человеке совсем не думалось. Не до этого было.

Пришлось лезть в телефон и просить Костю помочь моим разгрести дела. О том, что может сделать далёкий от бизнеса мент Козырев, я даже не подумал. Но одно я знал точно: друг был единственным человеком, на которого я мог положиться в полной мере.

Нину мы вытащили. Медленно, но верно она вернулась к жизни. Всё чаще я начал видеть в её глазах эмоции, отличные от горя и разрухи. Именно тогда я дал себе зарок, что сделаю всё возможное, чтобы больше не подвести её. Но, как говорится, не зарекайся…

А уже после того как вернулся к рабочим делам и столкнулся с Кариной в своей же приёмной, между нами состоялся следующий разговор:

— Я должна была уйти, — вскинув глаза на меня, заявила Карина, при этом дрожащие руки выдавали её с головой. — Но Сергей Иванович потребовал сначала одно, потом другое… И мне хотелось хоть как-то загладить случившееся. Если хочешь, я уйду прямо сейчас.

— Нет, — отрезал я категорически. — Потому что ничего не было. У меня есть Нина, с которой мы обязательно вместе встанем на ноги. А всё остальное… этого просто не было.

Почему я её не отпустил? Тогда казалось, что это было слишком легко, слишком просто, слишком милостиво по отношению ко мне… А так присутствие девушки за дверью служило каждодневным напоминанием о том, какой же сволочью я могу быть. Да и Карина будто бы подыгрывала мне, больше не возвращаясь к этому разговору, но словно с немым упрёком посматривая на меня каждый раз, когда между нами звучало имя Нины.

И да, первое крупное дело, которое я сделал по возвращении на завод, — потребовал у телефонного оператора установить вышку в ближайших окрестностях.

***

К реальности меня вернул болезненный тычок локтём в бок от Карины, когда в коридоре появился Дмитрий Саныч — лечащий врач Егора.

— Новости неутешительные, — в лоб сообщил он. — Нужно оперировать, и чем быстрее, тем лучше.

— Но врачи настаивают на наборе веса… — начал я, но был перебит.

— Нет, вы не понимаете, — отрезал Лемешев, — он не дотянет. Нужно срочное вмешательство.

— Но подождите! — с нотками накатывающей истерики взвилась Карина. — Наш врач говорил, что без набора массы шансов на успешный исход почти нет… Там и так всё сложно.

— Вы правы, — согласился врач, — но ещё раз подчёркиваю, у него попросту нет этого времени. Сердце уже не справляется. Содержание кислорода в крови — критическое.

— И что вы предлагаете? Это же практически наверняка смертный приговор.

— Если не оперировать — да. А если рискнуть, то шанс хоть мизерный, но есть. Мы можем выиграть время. Год, два, десятилетия

— А там…

— А там будет видно.

***

Впервые Егор появился в моей жизни в виде нелепого предположения зама Сергея, который одним прекрасным днём решил поинтересоваться у моей помощницы:

— Кариночка, а вы, часом, не беременны? Уже который день бледная ходите.

Ощущение было сродни тому, как если бы меня огрели по голове. Медленно оторвал голову бумаг и выглянул через раскрытую дверь в приёмную, где и разворачивался примечательный для меня разговор.

Карина рассмеялась слегка натянуто:

— Сергей Иванович, ну вы и скажете!

— Не, ну а что тут такого. Вы девушка симпатичная…

— Серёга! — окрикнул я его из своего кабинета. — Хорэ людей от работы отвлекать.

— О как, — сделал он круглые глаза, — Биг босс проснулся.

И, не дожидаясь моего второго замечания, направился ко мне:

— Ну и зануда вы, Илья Николаевич… — начал было он, но потом резко оборвал себя, видимо вспомнив о том, что недавно довелось пережить моей семье. — Извини, что-то я заболтался.

Он был неплохим мужиком, всего лишь на десяток лет старше меня, и в работе действительно тянул многое, но иногда… переходил всякие границы.

Мы просовещались почти полчаса, на протяжении которых я не находил себе места, но Серёгу, как назло, пробило на дотошность, поэтому в конце концов у меня появилось ощущение, что он надо мной издевается. Когда же зам всё-таки отчалил, я выскочил в коридор, да так резко, что напугал Карину, заставив её вздрогнуть.

Нужных слов никак не находилось.

Я пристально всматривался в девушку, будто впервые по-настоящему обнаружив её в своём окружении. Выглядела она действительно неважно.

— Всё в порядке… Илья Николаевич? — в последнее время мы старались сохранять максимальную дистанцию.

— Я… по поводу слов Серёги. Про беременность… — последнее слово выдалось совсем скомканным.

— Тупая шутка, — ощетинилась Карина. По её лицу прекрасно было видно, что разговор ей не нравится.

— Согласен. Ну а всё же? Мы тогда… не предохранялись, — говорить об этом вслух было непросто. В голове крутилась навязчивая мысль о том, какой же я дебил, раз не подумал об этом раньше. Но поначалу мне вообще было не до Павловой.

— Когда «тогда», Илья Николаевич? — изогнула она брови. — Вы, кажется, что-то путаете. Ничего не было.

Наверное, нам судьбой было предначертано отфутболивать сию фразу друг другу, раз за разом.

— Заслужил, — кивнул головой. — Но давай сейчас серьёзно.

— Я. Не. Беременна, — отчеканила она, глядя прямо мне в глаза. — Можешь выдохнуть, твоей репутации ничего не угрожает.

— Да при чём здесь репутация! Просто… я должен знать, если что.

— Нет никакого «если что», — жёстко заявила Карина.

— Ты уверена?

— Да, Илья, уверена! — покраснев явно не от смущения, выдала она. — Я тест делала. Отрицательный.

Между нами повисла неловкая пауза. Тест? Значит, были какие-то сомнения. Значит, могло быть.

— Карин… — сказал и замолчал. — Мне очень жаль, что… я заигрался и в итоге протащил нас через всё это.

Покачала головой.

— Ну если тебе от этого легче станет.

— Не станет. Меня уже не спасти… Но мне бы хотелось, чтобы у тебя всё было хорошо. И если я могу чем-то тебе помочь…

Она рассмеялась, нервно и некрасиво.

— Это то, чем ты себя успокаиваешь? Всеми этими «жаль», «хотелось», «не хотелось», «помочь»?!

С шумом втянул в себя воздух.

— Я не успокаиваю себя. Но… так или иначе жизнь продолжается, как бы страшно это ни было.

Она покивала головой, но не ответила.

Я уже почти дошёл до двери своего кабинета, когда вопрос Карины нагнал меня:

— А если бы я действительно была беременна? Что бы ты делал тогда?

— Попросил бы тебя этого не делать, — отозвался не оборачиваясь, сам не до конца понимая, что имел в виду.

***

Сейчас, вспоминая тот разговор, я поражался тому, насколько был слеп. Карина клялась, что не знала о своём положении, но я ей не верил. Она догадывалась, но не захотела взглянуть правде в глаза. Точно так же, как и я предпочитал оставаться в неведении, ибо правда была слишком невыносимой.

А когда случилась злополучная сцена между Ниной и Кариной, стало понятно, что так больше продолжаться не может.

— Тебе нужно уехать. Я готов дать денег на первое время. Если ты всё ещё грезишь Германией, то…

— Да пошёл ты, — зло выплюнула Каро, — и деньги свои знаешь куда можешь засунуть?!

Промолчал. У неё было право злиться.

Каринка металась по приёмной, со злостью закидывая вещи в коробку, и в этот момент очень походила на Машку. Я пытался работать, убеждая себя, что всё правильно, что раньше нужно было просить её уйти, но то и дело срывался, бросая на неё нервные взгляды.

Было такое чувство, будто я пытался прикрыть свой зад, жертвуя Кариной. Мысль так себе. Кем она была мне, чтобы я считал её увольнение жертвой? Я правда не желал ей зла, склоняясь к тому, что ответственность за случившееся лежала только на мне. Но и выбор между ней и Ниной даже не был выбором. И от этого делалось тошно… со всех сторон выходило, что всё это время я использовал Карину в угоду собственным тараканам. Хотелось сыграть в благодетеля и героя — а возьму-ка я её на работу, не справляюсь с призраками прошлого — пересплю с ней, не справляюсь с собственным чувством вины — оставлю её рядом, начну переживать за жену — уволю. Короче, именно с Кариной все мои демоны снимали свои маски, полностью обнажая моё дерьмовое нутро. И это абсолютно точно мне не нравилось.

***

Следующие годы были посвящены Нине и работе. И если раньше мне казалось, что я многого достиг, то сейчас пришло осознание, что весь мой прежний бизнес был жалким пшиком, мелочью, по сравнению с тем, чего я смог добиться теперь. Ведь что, по сути, у меня было до этого? Два паршивых производства, которые в масштабах страны представляли собой лишь мышиную возню. Но острое желание сбежать от себя вдруг открыло во мне небывалый уровень работоспособности, а главное — желание, чтобы всё было иначе. Больше у меня не было секретарш, переходящих на ты, или же замов, с которыми приятно общаться, но на которых нельзя положиться. Единственная слабость, которую я здесь себе позволил, — это перетащить к себе на службу Костяна.

В какой-то момент я даже поверил в то, что мы с любимой смогли выбраться из кромешного ада.