Глава 16.

Весь следующий день я потратила на словесные баталии с Юлей. В ход шло всё: уговоры, взывание к разуму, угрозы, истерики, мольба.

— Ну не могу, — кусая губы, скулила она, — не могу! Я пыталась…

— Херово пыталась! — взорвалась я. Разговор всё больше напоминал детский лепет «Не виноватая я, он сам пришёл». Девушка вспыхнула, и по злобному блеску в глазах стало ясно, что ещё чуть-чуть и меня попросту погонят поганой метлой из этого «дома печали».

— Ладно, — вздохнула обречённо, — давай по-другому. Скажи, что держит тебя именно здесь, в этой глуши? Ну, помимо желания спрятаться от бывшего.

Она обиженно надула губы и спрятала лицо в ладонях, но хоть слёзы лить перестала. Пауза длилась пару минут, но я не торопила.

— Знаешь, — наконец-то начала Юля неожиданно повзрослевшим тоном. — Я такая идиотка.

«Скажи мне то, чего я не знаю», — чуть не ляпнула, но вовремя сдержалась.

— Серёга прав. Пашка не его сын, да я особо и не скрывала. Я ведь правда пыталась уйти от него тогда, после свадьбы, когда он только начал распускать руки. Даже сюда сбежала. Молодая и наивная. А тут он… друг детства. Его Антоном звали… зовут. Он ещё такой весь из себя, с гонором, не смотри, что деревенский. Вечно не мог усидеть на одном месте, ему нужно было быть везде. Сколько с ним в своё время тётя Нюра намучилась! Я всегда была к нему неравнодушна, а в тот раз… — махнула она рукой. — Говорят же: первая любовь не бывает бывшей. В общем, вспыхнуло и… погасло. Разругались в пух и в прах. Уезжала я отсюда уже беременная.

— Подожди, — догадалась я, — то есть ты сейчас сюда к Антону приехала?

Спросила, а сама судорожно перебирала в голове тех жителей посёлка, с которыми меня уже успела свести жизнь. Подходящих совпадений не находилось.

— Да нет… Он здесь не живёт. Но, судя по слухам, иногда наведывается. Это единственная ниточка, которая у меня есть.

Тряхнула головой, не веря в услышанное. История всё больше и больше напоминала какой-то сюр. Даже моя собственная драма с Нечаевым вдруг показалась очень логичной.

— Знаю, насколько нереально это звучит, — словно прочитала она мои мысли. — Но это мой единственный шанс обеспечить Пашке нормальное будущее. Он ведь отец? Да и человек неплохой, хоть и непутёвый. Кому ещё я могу доверить сына?

Вопрос был скорее риторическим.

— Скажи, если я… пообещаю взять заботу о Паше на себя, ты согласишься лечь в больницу? — выпалила я то, что и так уже пару дней крутилось в моей голове, но никак не желало оформиться в связную мысль. Юля резко вздёрнула голову вверх, шокировано уставившись на меня. — Ну или хотя бы пройти обследование.

— Зачем? Я и так всё знаю.

— Скажем так: есть у меня некие подозрения. В любом случае лишним не будет. Мой бывший муж готов взять на себя все сложности и устроить тебя в хорошую клинику.

— Твой бывший муж? Зачем ему это?

— Потому что я его попросила.

***

В тот день она так ничего и не решила. Юлька боялась. Боялась поверить. Перспектива близкой смерти сыграла с ней злую шутку, заставив уйти в полное отрицание происходящего. Это она только на словах помирать собиралась, на самом же деле просто бежала от своего диагноза, цепляясь непонятно за что и спрятавшись ото всех.

Меня же больше удивила я сама и то, с какой лёгкостью я метнулась за помощью к Илье. Ещё больше поражала скорость, с которой он откликнулся на мою просьбу, кажется даже не раздумывая, пообещав, что сделает всё как надо. Вот только у него оказалось своё представление о том, как надо.

***

Нечаев приехал следующим утром. Причём это было настолько неожиданно, что я даже споткнулась о порог кухни, обнаружив в ней незваного гостя, с некой долей озадаченности рассматривающего печку. Он стоял чуть наклонившись и заглядывал вовнутрь так, словно собирался засунуть туда голову.

В сознании тут же пронёсся рой мыслей, главной из которых было понимание того, что, где меня искать, я ему не сообщала. Во время моего звонка, мы оговорили помощь Юле и что для это нужно сделать. В итоге мы остановились на том, что я отправлю её к нему в город, а там уже его люди подхватят заботу о моей новой «головной боли». Его приезд к нам в село не обсуждался.

Покрепче затянув полы халата, я с какой-то потаённой жадностью рассматривала почти бывшего мужа. Одетый в обычные джинсы и толстовку, он до боли напоминал мне того Илью, которого я знала пятнадцать лет назад, даже несмотря на проседь, явно прибавившуюся в его волосах за тот месяц, что мы не виделись. Во всем же остальном… он выглядел откровенно плохо — исхудавший, небритый, побледневший, невыспавшийся, причём давно…

Но увидев меня, он резко выпрямился и, кажется, немного… просветлел.

— Привет, — тихо поприветствовал меня, улыбнувшись, несмело, но ласково.

Я тут же залилась краской, из-за чего сильно разозлилась на себя.

«Идиотка. Ничему тебя жизнь не учит».

— Паршиво выглядите, Илья Николаевич, — заметила злорадно, пытаясь скрыть своё смущение.

— Что поделаешь, — усмехнулся он и поскрёб свою многодневную щетину, — жизнь…

— Эх, не следит Карина совсем за тобой, — не удержалась от шпильки, о чём сразу же пожалела. Ощущение было такое, что это не я потребовала развода, а меня выкинули из их жизни.

— А я её вполне устраиваю во всех вариациях, — парировал Нечаев.

Внутри что-то болезненно заныло.

— Я тоже всегда принимала тебя любым, — то ли упрекнула его, то ли оправдалась. Наверное, я всё ещё искала смысл в его измене.

— Устраивать и принимать — это разные вещи, — пожал плечами Илья, странно на меня посмотрев. Мы ещё какое-то время поиграли в гляделки, пока он первый не отвёл взгляда, переводя тему:

— Итак, где больная?

Я замялась.

— Там… возникли некоторые проблемы. Но я обязательно её уговорю. Просто нужно время.

Илья опять поскрёб подбородок, после чего предложил:

— Давай я.

***

Путь до нужного дома получился занимательным.

Нечаев с любопытством крутил головой по сторонам, а я старалась делать непроницаемый вид, сдержанно кивая головой всем встречным и всячески игнорируя их вопросительные взгляды.

«Вам показалось, здесь никого нет. Это не человек, а призрак прошлого».

А потом он меня огорошил, выдав обескураживающее:

— Зато ты замечательно выглядишь. Свежий воздух тебе на пользу.

Открыла рот, чтобы возмутиться, но так и не смогла подобрать нужных слов, которые бы смогли передать степень моего возмущения. В итоге скатилась до банальности:

— Карине своей комплименты делать будешь.

— Она не моя.

— А чья?

— Своя собственная?

Разговор был дурацким. Щёлкнув зубами от негодования, я обогнала Илью и, не глядя на него, понеслась вперёд.

Первым нас встретил Пашка, сидевший на крыльце, что-то чиркая на листочке карандашом.

— Привет, — улыбнулась ему, стараясь не думать об Илье. — Как дела?

На меня он посмотрел постольку поскольку, куда больше заинтересовавшись Нечаевым, который стоял за моей спиной.

— Это Илья… мой знакомый.

Бывший муж тихо крякнул, но спорить не стал и сделал шаг вперёд. Пашка немного помедлил, словно выжидая.

— Давай знакомиться, — предложил мой спутник, протягивая руку ребёнку, но тот не оценил, в мгновение ока вскочив на ноги и нырнув куда-то за угол дома.

— Ты ребёнка напугал! — всплеснула я руками. Вообще-то, для Паши это было нормальное поведение, но Нечаеву об этом знать было необязательно.

— Он нормальный?

— Он замечательный! — вдруг обиделась я. — Просто… немного неадаптированный.

— Кто бы мог подумать, — еле слышно пробурчал он себе под нос. — Не удивлюсь, если через пару месяцев ты соберёшь вокруг себя всех «неадаптированных» в округе.

— Тебя это не касается.

— И именно поэтому я здесь…

Наши перепалки носили странный контекст. Словно оба всё время что-то недосказывали.

Бледная Юлька нашлась лежащей на диване в позе эмбриона. Заприметив нас, она спрятала голову под подушку и потребовала:

— Уйдите, я вас не звала!

— Небольшие трудности? — Илья издевательски изогнул бровь, за что тут же получил вполне ощутимый тычок в бок. И только тут я поняла, что вообще творю.

Пришлось отойти от него. Я присела на краешек дивана к Юле и осторожно погладила её по спине.

— Позволь нам помочь тебе.

— Мне не нужна помощь.

— А как же Пашка?

— У Пашки отец есть.

Я вконец растерялась. Может, признать её недееспособной и насильно заставить лечиться?

— Ни один отец в жизни не заменит ребёнку матери, — неожиданно жёстко вмешался в наш разговор Илья.

Его голос прозвучал настолько властно, что Юлькина голова даже вылезла из-под подушки.

— Да что ты можешь об этом знать?! — решила упрямиться она до конца.

— Много чего, — пожал плечами Нечаев. — Моя мать тоже умерла от рака, когда мне было двенадцать. Мы остались с отцом вдвоём, и это ни разу не походило на сказку. Временами он хреначил меня так, что звёзды из глаз сыпались. А в девятнадцать отрёкся и выгнал из дому. Ты такого будущего хочешь для своего сына?

Я… обалдела. За какую-то минуту я узнала про своего бывшего мужа больше, чем за все годы нашего брака.

Юля тоже выглядела порядком шокированной.

— Антон не такой, Антон хороший, — как мантру повторила она.

— Откуда ты знаешь? — уже рявкнула я. — Ты его сотню лет не видела, да ещё и неизвестно, появится ли он здесь вообще.

Эта дурная женщина шмыгнула носом и спряталась опять под подушку. Едва сдержалась, чтобы не прибить её.

— Нин, сходи погуляй, — попросил Илья, уже догадавшись, что наши переговоры зашли в тупик. Было в его словах что-то такое… уверенное и надёжное, на что я с радостью опиралась столько лет. Он говорил так, словно знал, что делает. — Поищи пока… мальчика.

Выскользнув из комнаты, я никуда не пошла, прижавшись спиной к стене и прислушиваясь к странному разговору двух людей, у которых нашлось больше общего, чем я могла предположить.

Судя по звукам, Нечаев подтащил находившийся в комнате стул поближе к дивану и начал неспешно рассказывать историю своего детства, от которой у меня зашевелились волосы на загривке. И вроде бы я знала её, в каких-то сильно общих чертах: бедное детство, болеющая мама, жёсткий отец… Но обрастая подробностями, уже известные мне события казались в разы более сложными и воспринимались куда острее и болезненнее. И чем больше я жалела Илью-ребёнка, тем сильнее я злилась на его взрослую версию. Ведь получалось, что столько лет он утаивал от меня самое… уязвимое? Неужели настолько не доверял? Или считал ненужным посвящать меня в личное? Тогда чем был наш брак? Фарсом? Ложью?

Злиться на него было так просто, а в последнее время ещё и знакомо. Но где-то на задворках сознания ворчал голос разума, напоминая одну неприятную истину: «Но ведь ты особо и не спрашивала».

Все эти годы он твердил: «Неважно», а я верила, потому что… так было проще обоим.

Из бури эмоций вытащила меня голос Юльки, выдавшей непривычно сложную мысль:

— Но если я поеду лечиться, где гарантия, что я вернусь? Что не сгину где-то там, вдали от сына в полной неизвестности? Нет, я не хочу, чтобы он видел, как я угасаю, но и заставлять его надеяться на что-то тоже жестоко. Разве твоя история не об этом? О том, что ты так и не принял в полной мере смерть матери, потому что всё время надеялся на чудо.

— Нет, — вздохнул Илья, — моя история о том, что дети любят брать на себя вину за то, что от них совсем не зависит. Мне психолог недавно объяснил. Я не мог нести ответственность за свою мать, потому что был ребёнком, да и просто потому, что ничего не мог сделать — взрослые сами принимали решения. Но и не чувствовать себя в ответе за неё тоже не получалось, она ведь была моей мамой, и я любил её, — его голос дрогнул, а я поняла, что щёки у меня мокры от слёз. — И твой сын тоже в конце концов будет винить себя всю жизнь, уверенный, что это из-за него ты отказалась лечиться.

Слушать дальше я не смогла. На негнущихся ногах вышла на улицу и медленно опустилась на ступеньки, на которых был проведён уже не один вечер.

Меня трясло, но раскиснуть мне не дал Пашка, который материализовался неведомо откуда и уселся рядом.

— Ты вылечишь маму? — впервые за последнее время подал он голос.

Меня замутило, пришлось приложить усилия, чтобы взять себя в руки:

— Я делаю всё для этого возможное.

***

В результате не придумала ничего лучше, чем увлечь Пашку на берег Байкала. На душе было муторно, и мне бы побыть одной или поорать на кого-нибудь, но единственный человек, который подходил на эту роль, сейчас был занят тем, что выворачивал наизнанку душу перед другой женщиной.

Байкал, как всегда, завораживал. Огромное, необъятное, бескрайнее водное пространство. Я сидела на камнях и смотрела, как мальчик носится по кромке воды, выбивая брызги во все стороны. Вода была холодной, но вполне терпимой температуры. Местные жители и вовсе утверждали, что за лето озеро успело неплохо прогреться.

Энергия, которая буквально исходила из Паши, манила, пробуждая желание жить, но сердце всё равно каждый раз волнительно ёкало, стоило ему запнуться или залезть на огромный валун. Наверное, всегда я была такой — всё контролирующей. Временами это доходило до автоматизма: подмечать признаки простуды, отслеживать режим проветривания, давать кучу полезных советов, о которых меня никто не просил.

Моя профессия идеально мне подходила — роль всезнайки была словно вшита мне в голову. Единственным человеком, с которым я позволяла себе бесноваться, был Илья. Даже с Костей я старалась оставаться в рамках приличий и проявлять благородство.

Мне казалось, что это и есть искренность, у мужа же, похоже, были иные представления.

Пашка иногда оборачивался на меня, проверяя, не ушла ли я. А я с ужасом начинала осознавать, на что вообще подписалась. Если Илья сумеет убедить Юлю отправиться на лечение, то заботы о мальчике полностью лягут на меня. И это не могло не пугать. Интуиция подсказывала, что одним контролем за соплями и съеденной кашей здесь не обойтись.

Шаги за спиной меня не удивили. После того как Нечаев примчался сюда, мне стало казаться, что он найдёт меня где угодно.

— Она согласна, — без привычного самодовольства сообщил он, усаживаясь рядом.

Сил на какие-либо эмоции уже не осталось, поэтому просто кивнула головой.

Мы некоторое время сидели молча, глядя на фигуру мальчика вдалеке.

— Справишься с ним? — нарушил тишину Нечаев.

— Надеюсь.

— Вы можете перебраться в город. Там будет проще.

— Мы справимся.

— Нин, жизнь за городом летом и жизнь за городом зимой — это разные вещи.

— Ты сомневаешься во мне? — скорее по инерции фыркнула я.

— Предупреждаю.

— Не стоит.

И снова эта тишина. Давящая, беспокойная, многозначительная.

— Почему ты никогда не рассказывал мне про своё прошлое? — мы оба понимали, что рано или поздно я задам сей вопрос.

Илья немного помедлил.

— Мне хотелось быть сильным для тебя. Лучшей версией самого себя.

— Бред, — покачала головой, — для меня ты и так всегда был самым…

— Это потому, что я старался, — усмехнулся Нечаев. — При близком рассмотрении я редкостная сволочь.

— Мне-то можешь не объяснять, — хмыкнула я, уже по-настоящему.

Он запустил руку в волосы и неожиданно признался:

— Мне было стыдно. Стыдно, что в моей жизни было столько нездорового дерьма.

— Ты сам только что говорил Юльке, что ты был ребёнком и не мог ни на что повлиять.

— Скажем так… это открытие последних недель. Я ещё не до конца научился применять его относительно своей жизни.

На этом с вопросами на сегодня было покончено.

— Мы с Юлей уедем. Мой человек уже нашёл ей нужную клинику.

— Ого, — поразилась искренне. — Значит, я не ошиблась.

— В чём?

— Что позвонила тебе. Я и сама могла бы заняться поисками клиники, но у меня это заняло бы гораздо больше времени. Я привыкла действовать в рамках системы государственной медицины…

— А она неповоротлива, — закончил вместо меня Илья.

Хотелось полюбопытствовать, откуда такие познания, но не стала. Ответ был и без того очевиден.

Нечаев протянул мне визитку.

— Это Кирилл, он поможет тебе оформить временную опеку над мальчиком. Да и вообще, можешь обращаться к нему по любому вопросу. Он решит.

— Это такой намёк, чтобы я больше тебя не дёргала?

Прежний Илья отшутился бы и закатил глаза, но этот уставший от жизни человек лишь сделался ещё более хмурым.

— Меня какое-то время не будет в стране.

— Егор? — тут же догадалась я.

— Да, его нужно срочно оперировать, сердце не справляется.

Постучала пальцами по губам, пытаясь заставить себя сдержаться, но не утерпела.

— И вместо того чтобы быть рядом с сыном, ты примчался сюда?

— Ради тебя я примчался бы куда угодно, — вывернул он мои слова по-своему, после чего на его лицо вновь вернулась маска непроницаемости. — Карина с сыном уже в Израиле, а у меня… ещё были здесь дела.

***

Они уехали через пару часов.

Юлька долго ревела, заламывая руки и мучая собственного сына своими хаотичными объятиями.

Пашка же, напротив, был испуган и сдержан, хотя обычно именно рядом с матерью фонтанировал активностью и даже каким-никакими речами.

— Возвращайся, — в конце конце попросил он хрипло и, отчаянно покраснев, скрылся в доме.

— Береги его, — попросила Юля и… обняла меня, поразив до глубины души. Мы обе шмыгнули носами и разошлись. Она нырнула в недра нечаевского внедорожника, а я нелепо помахала рукой на прощание.

Илья же, всё это время стоявший в стороне, наблюдая за нами, сделал шаг навстречу мне, но близко подходить не стал, просто сообщив:

— Ты — молодец.

И прежде чем я успела сообразить, что он хотел этим сказать, Илья дерзко подмигнул мне и последовал Юлькиному примеру, оставляя нас с Пашкой вдвоём. Но я всё же успела окликнуть его и поблагодарить, невнятно шепнув:

— Спасибо.

***

Осознание случившегося происходило постепенно: прошёл день, второй… неделя. Поначалу ощущение было таким, что Пашка просто заскочил ко мне в гости и вот-вот вернётся его мать, а я вновь вернусь к своей одинокой размеренной жизни. Но… Юлька не возвращалась. Звонила, ревела, заходилась острыми приступами кашля, переживала о том, как же она так бросила ребёнка одного, но не возвращалась. А Пашка всё ждал и ждал, и я вместе с ним, даже несмотря на регулярные отчёты Кирилла — помощника Ильи, у меня никак не получалось поверить в то, что наше соседство — это надолго. Как только нам обоим стало понятно, что в ближайшее время ждать возвращения Юли не приходится, наши отношения с мальчиком заметно усложнились.

В первые дни он вёл себя как прежде: ходил за мной хвостом по посёлку или же молча восседал на стуле в углу кабинета, иногда гоняя чаи с плюшками, испечёнными Надеждой Николаевной, пока я пыталась работать. Всё так же молчал, хоть и держался вполне дружелюбно. Но время шло, и Паша с каждым днём начинал отдаляться. Стал чаще пропадать неизвестно где, объявляясь на пороге моего дома (где мы жили) лишь по вечерам, когда я в предынфарктном состоянии готовилась бить тревогу. Попытки удержать его подле себя тоже не приводили ни к чему хорошему, он начинал откровенно… вредительствовать — ходил в грязной обуви по дому, бил посуду, отказывался от еды, ну и так далее. Даже Серафиме и той досталось — попытка запихать её посреди ночи в мою постель не прошла бесследно для мышиной психики, что уж говорить о моей.

Он горевал. Он боялся. Я осознавала это более чем отчётливо, но вот набраться терпения и не обращать на происходящее внимания у меня никак не выходило.

— Я понимаю, что ты скучаешь по маме, — после очередной выходки этого малолетнего бунтаря решила я проявить чудеса прозорливости и эмпатичности, припомнив всё, чему меня учили учебники по психологии, — и, наверное, тебе кажется, что, если ты вынудишь меня отказаться от тебя, мама скорее вернётся. Мне жаль, что тебе тяжело. Я тоже по ней… скучаю. Но она не приедет раньше того, как получит лечение. Поэтому нам нужно научиться жить вместе. И я от тебя просто так не откажусь.

Пашка посмотрел на меня волчонком, пряча выступившие на глазах слёзы, и опять умотал в неизвестном направлении, чтобы этим же вечером притащить мне жабу.

— Я бы на твоём месте спрятала куда-нибудь подальше ножи и яд, — на полном серьёзе посоветовала мне Гелька во время одного из наших периодических созвонов. — Кто знает, что в следующий раз придёт ему в голову?

— Не делай из него маньяка, — почувствовала обиду за Паху, — он всего лишь мальчик, испуганный и одинокий.

— А я о чём? Кто знает, на что они способны…

Мне казалось, что ни на что криминальное, пока однажды он чуть не спалил кухню, уронив горящую спичку на полотенце, которое вспыхнуло почти мгновенно. Благо что я стояла рядом и успела закинуть его в раковину, залив холодной водой из ведра.

— Не справляюсь, — на следующий день призналась я Янжин, придя к ним на патронаж. — Он меня не воспринимает, от слова «совсем».

— Ну что ты! — озабоченно всплеснула она руками. — Он просто тебя испытывает. С детьми такое бывает приблизительно… раз двадцать на дню.

— Я с ним уже разговаривала на эту тему. Не помогло.

— Если бы всё было так легко. Ему нужно время…

Спорить с этой истиной не приходилось, но я начинала паниковать, словно куда-то опаздывая. А может быть, элементарно боялась, что не справлюсь.

Сразу же вспоминались лекции и рассказы наших преподавателей по детской педагогике:

— Дети — та же лакмусовая бумага, всегда будут подсвечивать в вас самое потаённое.

Оказалось, это какие-то две совершенно разные вещи — справляться с выходками сторонних детей в садике или больнице и сталкиваться с детским протестом непосредственно лоб в лоб, живя под одной крышей.

Иногда меня охватывал страх, а что было бы, родись наши с Ильёй сыновья? Смогла бы я справиться с ними? Или точно так же потонула бы в своей беспомощности?

Я была настолько на взводе, что даже перестала толком спать по ночам, всё время прокручивая в голове происходящее и ища из него входы-выходы, уговаривая себя продержаться ещё чуть-чуть.

Из кризиса меня неожиданно вывел Боржон, замеченный мной одним прекрасным днём за распутыванием рыбацких сетей. Вокруг него крутились двое его старших детей в компании… Пашки, который всеми силами стремился помочь шаману, впрочем, тот и не возражал.

Долго стояла за околицей и наблюдала за тем, как мальчик безропотно выполнял все мужские указания. Если честно, то открывшаяся картина сильно била по самолюбию — казалось, все в этом мире знают, что делать, кроме меня. Наткнувшись на сочувствующий взгляд Боржона, словно прекрасно догадывающегося о моих мыслях, я гордо вздёрнула подбородок и поспешила ретироваться. Зато уже к вечеру, произведя самый настоящий мозговой штурм, пришла к одному примечательному открытию: Пашка со мной скучал. И не только по Юле. Мои воспитательские способности свелись в примитивному накормить, одеть, проследить, чтобы шею себе не свернул. А он, как любой другой ребёнок, нуждался во внимании. И если сельские дети развлекали себя сами, сбиваясь в небольшие стайки и находя себе очередные бесхитростные увлечения, то Паша, в силу своих особенностей, старался держаться в стороне.

Короче, ситуацию нужно было срочно брать в свои руки. Поэтому, рассудив, что сельчане прекрасно проживут без меня неделю, я озвучила Паше предложение съездить куда-нибудь отдохнуть, которое парень встретил со священным ужасом в глазах.

— Паш, мама нас не потеряет, — заверила я его, но он не поверил, отчаянно закрутив головой. Идею отправиться развлекаться пришлось отложить на потом. Зато внутреннее чутьё шепнуло, что пришла пора расчехлить банковскую карту.

Шоппинг взбодрил. Планировала взять только самое нужное, но в итоге заказала столько всего, что при взгляде на итоговый список покупок создавалось впечатление, будто я планирую воспитывать Пашу ещё как минимум года три.

Мысли о сроках я тоже решила гнать из своей головы. Откладывать жизнь на потом уже не было никаких сил.

Когда служба доставки доехала до нас, я ликовала, заметив неподдельный интерес на лице мальчика. И даже мой внутренний Макаренко со своими обвинениями в подкупе не сумел испортить мне настроение. Да и не покупала я ему ничего такого сверхъестественного, типа квадрокоптеров и айфонов, всего лишь добротная одежда, настольные игры, книги и футбольный мяч, который явился для нас пропуском в местное детское сообщество.

Уже на следующее утро, взяв Пашкину ладонь в одну руку, а в другую новенький футбольный мяч, я потащила ребёнка на небольшое футбольное поле, которое имелось за школой. Футбольным полем гордо именовалась пыльная вытоптанная площадка с двумя облезлыми воротами, установленными на противоположных концах.

Не то чтобы я умела играть в футбол. Вернее, совсем не умела, но и Паха не походил на представителя сборной Аргентины, поэтому поначалу было решено просто пинать мяч в направлении ворот без сетки. На самом деле мой расчёт был вполне прост… и чутьё меня в итоге не подвело. Примерно минут через сорок начала подтягиваться местная детвора, потихоньку окружая кромку поля. На Паху они подглядывали с неодобрением, мол, «это наша корова и мы её доим». Но сделать или сказать ему они ничего не могли — я же была здесь, а в последнее время ко мне начинали относиться с некоторым пиететом. Притворяясь святой наивностью, я с чувством выпинывала мяч за пределы поля и кто-нибудь из детей тут же кидался его приносить обратно, после чего непременно приглашался в игру. Таким образом, к полудню Павел носился в общей массе ребят, ничем от них не отличаясь.

Перед уходом домой я решила закрепить успех, угостив всех желающих конфетами. Стоит ли говорить, что уже на следующий день за Пахой явилась едва ли не вся когорта тех, кому до двенадцати.

Кризис был пройден.