Глава 17.

Улетать из страны было страшно. Далеко не раз летал по миру, но именно сейчас казалось, что обратного пути не будет. До операции Егора оставались считанные дни, а я продолжал паниковать, бесконечно просчитывая варианты, что делать в случае неудачи. Всячески загонял всё это вглубь, демонстрируя исключительно стойкость духа и уверенность в лучшем будущем. И пусть я делал всё возможное, ещё ни разу почва под ногами не ощущалась столь зыбкой.

Глядя на родину, мелькающую в иллюминаторе самолёта, уносящего меня прочь, я думал о Нине, словно спасаясь от всего того пиздеца, что ждал меня впереди. Моя надежда, мой островок спокойствия, остатки моей души… Сейчас казалось, что я лечу не к сыну, а от неё. Я ненавидел себя за эту необходимость выбирать, но в этот раз стоял буквально вопрос жизни и смерти. Да и что я мог ей дать? Наверное, ничего, кроме вечного напоминания о той боли, которую причинил однажды. Сам определил своё место на периферии её жизни, позволив себе лишь заботиться о ней — тихо и по возможности незаметно.

***

Новость о существовании Егора свалилась на мою голову неожиданно, в тот самый момент, когда мне стало казаться, что мы с Ниной справились со всеми бедами и смогли начать всё заново. Я часто видел улыбку на её лице и блеск в глазах, ознаменовавший жажду жизни. В эти минуты мне хотелось положить весь мир к её ногам, дабы ещё сильнее разжечь пламя в её сердце.

Мысли об измене остались где-то в прошлом, сумел убедить себя, что моя отвратная правда не принесёт счастья никому из нас и лишь, наоборот, изничтожит то тонкое умиротворение, что воцарило между нами.

Мы начинали строить планы на будущее, вновь изредка с лёгким испугом поговаривая про возможность иметь детей и пытаясь представить, что будет с нами через год, пять лет, десять…

Звонок от Карины меня настиг между делом, когда я на пять минут по какому-то вопросу заскочил на завод. В последние годы бизнес пошёл в рост, и я предпочитал находиться в городском офисе, моя роль всё больше становилась представительской, а на обоих предприятиях руководили специально нанятые для этого люди. Я заглянул в приёмную, когда здешняя секретарь с кем-то объяснялась по телефону. С профессиональной вежливостью, но хмурым лицом она раз за разом повторяла одно и то же:

— Девушка, это невозможно. Я не могу вас соединить с Ильёй Николаевичем. И дать его телефон тоже не могу.

Остановился в проходе, вопросительно изогнув бровь. Ситуация меня позабавила, кивнул женщине и весело улыбнулся, мол, рассказывай.

— Вас какая-то Карина с самого утра домогается, — прикрыв динамик рукой, полушёпотом пожаловалась она. — Ни на какие объяснения не реагирует.

Хоть я и продолжил улыбаться, внутри всё интуитивно похолодело.

— Отвечу, — бросил я ей, заходя в приёмную. Хотел ли я, чтобы это оказалась Павлова?

Иногда я вспоминал про неё, испытывая жгучее чувство вины и стыда. И не только перед женой. Ведь в ту грёбаную ночь я подвёл всех. Мои чувства к Карине были слишком сложны, чтобы подвергнуть их анализу, казалось, что там было всё — сочувствие, гнев, признательность, вина… Но что я знал наверняка, так это то, что я никогда не желал ей зла и искренне надеялся, что её жизнь сложилась удачно.

Впрочем, подходя к телефону, я уже понимал: вряд ли она стала бы мне звонить, чтобы сказать, что всё ок.

— Нечаев, — сухо бросил я в трубку.

— Илья? — оживился голос на том конце. — Нам очень нужно поговорить.

***

Та встреча разделила мою жизнь на до и после, навсегда сломав устоявшийся миропорядок.

— У меня есть сын, и ему нужна срочная операция, — без всяких прелюдий огорошила меня Карина. В этот момент она казалась стальной, несмотря на болезненно-замученный вид, во взгляде её читались решительность и противостояние. И пусть больше она ничего не сказала, но где-то там, на уровне интуиции, я понял всё сам.

— Сколько ему? — только и смог выдавить из себя, при этом во рту у меня пересохло, дышать получалось через раз.

Карина вперилась в меня своим острым взглядом, словно решая, чего ей сейчас хочется больше, то ли прибить меня, то ли сказать правду. Наконец-то, она выдохнула, будто прошуршав:

— Три.

Мне потребовалось время, чтобы сложить одно с другим. Ещё ни разу до этого я не чувствовал себя таким идиотом. Мысли в голове проносились одна за другой.

— Отец… я?

Голос был чужим, слова приходилось буквально выталкивать из себя.

Она не ответила, лишь опустила голову, делая вид, что нашла что-то интересное в своих ладонях.

Я же вдруг разозлился, гневно стукнув по столу кулаком.

— Карина, какого хера! Я же тебя спрашивал тогда!

— Ну да, — горько усмехнулась она, подняв на меня глаза, — и велел в случае чего не рожать. Помню.

Заскрежетал зубами, в ушах отчаянно шумела кровь. Ощущения были такие, будто меня выкинули с американских горок, как раз с участка мёртвой петли, и теперь я необратимо летел вниз.

— Мне нужны гарантии… тест на отцовство.

Карина болезненно скривилась, бросив с презрением:

— Делай что хочешь, главное, Егору помоги.

Егор.

— Егор. Егор? Егор! — я потом долго стоял перед зеркалом в гостиничном номере, гоняя имя по кругу, пробуя его на вкус и пытаясь понять, как я вообще отношусь к перспективе оказаться отцом некоего мальчика по имени Егор. Перспектива мне не нравилась от слова «совсем». И дело тут было отнюдь не в отцовстве как таковом, об этом я тогда и вовсе не задумывался.

Но его наличие делало моё предательство по отношению к Нине и собственным детям более критичным, более материальным, более… страшным. Как если бы я променял наших мальчиков на какого-то там «Егора». Звучало цинично и крайне несправедливо по отношению к сыну Карины, но тогда… тогда боль от утраты близнецов была ещё слишком свежа. Неродившиеся дети были в разы реальней некоего «мальчика», который якобы являлся моим… сыном. Это бесило, вызывая приступ слепой ярости и недоумения. Как так вышло, что одна паршивая ошибка могла привести в такому огромному количеству последствий, столь разных и столь чудовищных?! Почему так выходило, что одним, желанным и любимым, нужно было умереть, а другому, нагулянному и ошибочному, родиться и свалиться на мою голову спустя столько лет?!

Я не понимал. да и не хотел. Горе утраты, похороненное где-то глубоко в душе, снова и снова прорывалось наружу, вызывая приступ тошноты. Если бы можно было только поменять их местами, я бы не пожалел никаких денег, средств и сил.

Это были чудовищные мысли, жестокие и беспощадные. Спустя несколько лет, когда Егор прочно войдёт в мою жизнь, я буду ненавидеть себя в том числе и за них.

Ну а пока я предпочитал утопать в ненависти к Карине и её отпрыску.

Изолировавшись от Нины, соврав жене про срочный отъезд, я уже на следующий день отправился в клинику, специализирующуюся на генетических исследованиях. Там я впервые и увидел его — маленького, щуплого, с синюшными губами и почти прозрачной кожей. Он не тянул даже на трёхлетку, ошибка природы, которая вдруг решила выжить. Больше всего на свете я сейчас нуждался в ненависти к нему. Но Егор стоял, прижавшись к ноге матери, и круглыми глазами смотрел по сторонам — взгляд был скорее любопытным, чем испуганным. Руки-веточки держали потасканного жизнью медведя. И эта его беззащитность неожиданно взрывала мне мозг и разрывала сердце.

Зато Карина на фоне сына выглядела тигрицей, готовой накинуться на любого, кто посмеет обидеть её драгоценное дитя. Я замер на месте, пригвождённый её взглядом, обещавшим мне все земные кары, если я только посмею обидеть Егора.

Сбор биоматериала занял всего ничего, и уже минут через двадцать мы вышли из клиники.

— Давай поговорим? — предложил я Павловой, чувствуя, что не выдержу ещё одной ночи с компании мириада вопросов, терзавших мой ум.

— Думаешь, есть о чём? — зло усмехнулась она, не отпуская от себя мальчика.

— Пошли, — отчеканил я, быстрым шагом направившись в сторону ряда кафешек.

Они шли медленно, девушка подстраивалась под нескорую походку сына, который быстро уставал и останавливался, чтобы отдышаться. Эта его немощность вызывала у меня приступ гнева. Тогда я расценивал его состояние как очередное доказательство того, что он не должен был родиться.

Как назло, из всей вереницы кафешек я умудрился выбрать именно детское с толпой орущей малышни. Тогда мне казалось, что это будет хорошим развлечением для мальчика, пока взрослые будут вести свои беседы. Но Егор никуда не пошёл, оставшись сидеть с нами за столиком, с неясной мне тоской косясь в сторону детского городка, откуда то и дело доносились радостные писки-визги.

— Что с ним? — как последний мудак бросил я.

Карина гневно расправила плечи, готовая в любой ответ послать меня в пешее сексуальное, но сдержалась. Ради сына она была готова на всё, но я тогда ещё не знал об этом.

— Тетрада Фалло.

Нахмурился. И пусть я с десяток лет прожил бок о бок с медиком в окружении кучи медицинских справочников, эти два слова оставались для меня пустым звуком.

Карина вздохнула и пояснила:

— Множественный порок сердца. Из-за чего нарушается кровообращение и в лёгкие поступает мало крови.

Дальше последовала куча подробностей, о которых я не желал знать, потому что каждая из них делала Егора всё более и более реальным, напрочь уничтожая пути назад.

— Ему нужна операция, но благоприятный момент упущен.

— Почему?! — властно спросил я, подсознательно упрекая Карину в халатности. Она стоически выносила каждый мой выпад, хотя я видел, насколько ей это непросто.

— Мы жили на Чукотке. А там… не так всё хорошо с медициной.

— В чуме?

— Что в чуме?

— В чуме жили?!

Вся ирония заключалась в том, что не претендуй Егор на роль моего сына, я помог бы им не раздумывая, не пожалев никаких денег и не задавая лишних вопросов. А сейчас… сейчас мне просто нужно было отыграться на ком-то за несправедливость судьбы, как оказалось, Карина вполне подходила на роль мишени.

— Или где ещё? Если врачи не смогли сразу установить такой сложный диагноз. Или ты прятала его не только от меня, но от всего остального мира?

— Чукотка бывает разной, — терпеливо пояснила Павлова. — Есть современные города, а есть мелкие поселения, на самом краю, состоящие из нескольких домов «на курьих ножках», с населением в пару тысяч человек. Куда летом-то попасть проблематично, а зимой и вовсе дохлый номер. Больницы там есть, вот только туда лучше не попадать даже с аппендицитом. Ибо не каждый, у кого есть диплом, отличается… профессионализмом. Да и Егорка… до поры до времени не особо отличался от сверстников, только немного мельче других был и не такой активный, это его и спасало — нагрузка на сердце была не столь велика. А потом он начал расти и… сердце начало сбоить, а кожа синеть — развился цианоз, тогда уже и наша врач не смогла… игнорировать симптомы, отправив нас в Анадырь.

***

Вероятность отцовства была 99,98%. Целый час я перечитывал результат анализа ДНК. Пытаясь хоть что-то вычленить для себя из стройных столбиков с цифрами. Реальность всё больше начинала походить на чью-то дурную шутку. Ну не бывало в жизни таких вот совпадений. Первая мысль: всё это подстроено — Кариной, конкурентами, самим дьяволом…

Я стоял у окна и курил одну за одной, полностью игнорируя табличку с перечёркнутой сигаретой. Внутри росло что-то очень похожее на обиду. Мир казался до ужаса несправедливым, и даже не по отношению ко мне. Вспомнились все наши с Ниной попытки завести ребёнка, сколько сил и эмоций было положено на алтарь родительства и как легко это всё рухнуло. И какой ценой эта потеря далась Нине, которой потребовались годы, чтобы выйти из затяжной депрессии. С Кариной же всё обстояло до абсурда наоборот: незапланированный ребёнок, который, судя по медицинской карте, в результате был мало жизнеспособен, но тем не менее активно боролся за существование вот уже три года. Неужели это моё наказание за измену жене? Невольно начинало вериться в мистику и возмездие. Но я гнал эти мысли от себя поганой метлой, в конце концов, мои чувства были не главным в этой истории, у меня была Нина, а теперь ещё и больной ребёнок…

Но несмотря на настрой быть конструктивным и рассудительным, следующая встреча с Кариной выдалась эпичной. К счастью, на этот раз мы разговаривали один на один, иначе бы, чувствую, без зрителей наш скандал бы не обошёлся. Обвинив друг друга во всех смертных грехах, мы долго сидели молча, обмениваясь гневными взглядами.

— Послушай, — устало вздохнула Карина, — ты можешь думать обо мне что угодно, мне… мне уже всё равно. Я не прошу тебя с нами общаться или что-то ещё. Мне даже твои деньги как таковые не нужны. Только обеспечь Егору лечение в хорошей клинике, и мы… опять пропадём из твоей жизни. Обещаю.

Возможность откупиться от этих двоих была слишком соблазнительной. Думаю, я даже мог бы не прыгать выше головы и найти просто хороший кардиоцентр где-то поблизости, но что-то из этого всего не давало мне покоя.

— Я хочу узнать его.

— Зачем? — нахмурилась девушка из моего прошлого, видимо не ожидая от меня ничего хорошего. Впрочем, мои мотивы действительно вряд ли дотягивали до благородных — испытывая полнейший внутренний раздрай, я чувствовал острую потребность понять, почему именно этому мальчику с синими губами было суждено появиться на этот свет, вместо… наших с Ниной близнецов.

— Он же мой… сын, — слово оставило горький осадок на языке.

Карина покачала головой.

— Только не говори, что резко воспылал к Егору отцовскими чувствами.

Не воспылал, и мы оба это прекрасно понимали.

— Нет, но… я должен понимать, во что влезаю.

Павлова засмеялась, горько и немного истерично:

— Раньше думать надо было. У моего сына сейчас нет времени на это.

— Не я сбежал на Чукотку.

— Ну да, будь твоя воля, он вообще бы не родился.

Разговор в который раз пошёл по кругу, и с этим нужно было что-то делать.

— Так, ладно, — едва не стукнул кулаком по столу. — Давай уже на что-нибудь решимся. Я сделаю для Егора всё, что смогу, но у меня два условия. Первое — это всё никаким боком не должно коснуться Нины. Выбирая между мальчиком и женой, я всегда выберу её.

— Кто бы сомневался, — фыркнула Карина, но я пропустил это мимо ушей.

— И второе. Я… хочу узнать его. И это моё требование.

***

Поначалу Егор был одним из моих сильнейших разочарований в этой жизни. Начиная от его существования и заканчивая тем, что он ни разу не дотягивал до «ребёнка мечты». Он был какой-то космический, словно не с нашей планеты, — неспешный, хрупкий, испуганный… Я невольно сравнивал его с детьми своих друзей: шумными и активными, этакими вечными двигателями, выматывающими всех вокруг и будто бы являющимися самим воплощением жизни.

Даже мысли о том, что он в этом не виноват, не были способны заглушить силу моей досады и извечного сравнения с идеальным образом наших с Ниной близнецов.

Наверное, он это чувствовал, поэтому при каждой нашей встрече прятался за мать, отказываясь разговаривать со мной. Я не хотел быть ему отцом, но отчего-то всё время искал способ найти контакт, как-то расположить его к себе. Впрочем, поначалу мы виделись не так уж часто. Первое, что я сделал, это перевёз Каро с мальчиком в другой город, где располагался один из крупнейших в стране национальных медицинских исследовательских центров, специализирующихся на заболеваниях сердца.

— Нас были готовы взять сюда, — однажды пожаловалась Павлова, — но не в срочном порядке, все квоты на этот год были распределены.

С моим же вмешательством за Егора взялся сам заведующий отделением. Правда, с операцией он медлил, настаивая на медикаментозном лечении.

— Если бы он попал к нам на ранних сроках жизни, всё бы уже давно было сделано, но сейчас лучше не торопиться.

Карина была не согласна, она, ведомая чувством вины за отсрочку постановки диагноза сыну, испытывала потребность действовать здесь и сейчас, мне же казалось, что нам нужно не спешить и просто довериться врачам.

Следующие полгода прошли в странном режиме — Карина с Егором кочевали между больницей и квартирой, которые оплачивал им я. Сам я наведывался к ним примерно раз в месяц, чтобы… что? Убедиться в том, что Егор не растворился неожиданно в воздухе? Или же чтобы сухо констатировать тот факт, что они прекрасно справлялись без меня?

С Павловой мы всё ещё находились на стадии холодной войны, предпочитая замалчивать степень нашего разочарования друг в друге.

Самым поганым была постоянная необходимость врать Нине. И я воспринимал это как своё персональное наказание, крест, который буду вынужден тащить на себе всегда.

Но всё изменил один-единственный звонок посреди ночи.

***

Что что-то случилось, понял сразу. Первое предположение — Егору плохо. Но я ошибался. Карина на том конце телефона сбивчиво несла мне какой-то бред.

— Давай по порядку, — прошипел я, прикрывая за собой дверь в нашу спальню, где спала Нина.

— Я никуда не поеду, — жалобно всхлипнув, невпопад отозвалась Павлова.

Тряхнув головой, пытался хоть как-то сопоставить одно с другим, когда из динамика раздался уже совсем другой, мужской голос. Неизвестный представился врачом скорой помощи. По его словам, у гражданки Павловой было подозрение на двустороннюю пневмонию и она нуждалась в срочной госпитализации, чему гражданка Павлова всячески сопротивлялась, мотивируя это тем, что ей не с кем оставить ребёнка.

Выматерившись от души, я потребовал Карину обратно к телефону. Но ничего внятного она мне сказать так и не сумела, явно находясь в каком-то полубреду, повторяя лишь одно: «Никуда я не поеду».

Весь разговор не занял и пяти минут, но скольких нервных клеток он мне стоил — не подсчитать. Я убеждал себя, что меня это никак не касается, что Каринка обязательно разберётся сама, ведь она далеко не первая мать-одиночка в этой стране и как-то люди же выкручивались, да и не мог я сорваться посреди ночи, ничего не объяснив жене. Не мог, но пальцы уже, подрагивая, искали билеты на нужный рейс.

Наплёл Нине нестройную ложь про срочную командировку в Москву, крепко прижав её к себе.

— Ты мне рёбра сломаешь, — сонно пошутила она, поцеловав меня в висок и погладив по голове. — А вообще, ты меня пугаешь. Всё хорошо?

— Всё будет хорошо, — пообещал я ей, повторяя своё заклинание. — Всё обязательно будет хорошо.

Сердце бешено колотилось в груди: я бы простоял так вечно, просто прижимаясь к женщине своей мечты. Но где-то там, в самом сердце Сибири, меня ждал мальчик, которому было не выжить без взрослых рядом. Самым страшным было понимание того, что каждый шаг в сторону Егора становился шагом от Нины; собственноручно я рушил свой брак, медленно, но верно погребая его под развалинами лжи, иррационально до последнего надеясь на то, что смогу что-то придумать.

Дорога до города, где жили Карина с Егором, заняла всю ночь. Спускаясь по трапу самолёта вместе с первыми лучами нового дня, я не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей отрешённости. Я прилетел сюда, чтобы убедиться, что… мальчишка в безопасности. И лишь запоздало, уже когда я сидел в такси, до меня дошло, что для этой цели я вполне мог обратиться за помощью к Косте.

В последние наши встречи Карина мало походила на себя прежнюю, какой она была почти четыре года назад и какой я помнил её. Тогда она была молодой и привлекательной девушкой, полной надежд и амбиций, но с появлением в её жизни сына ей пришлось резко повзрослеть, а потом, наверное, и вовсе стало не до себя. По крайней мере, я чётко видел на её лице следы усталости и измотанности. Но на этот раз она буквально походила на живой труп, заходившийся в каком-то невероятном по силе приступе кашля.

— Тебе нужно в больницу, — с порога констатировал я очевидное.

— Не могу, — замотала она головой, с трудом сдерживая слёзы. — Егор.

Решение было на поверхности, но сделать этот шаг мне было непросто.

— Я… побуду с ним, — заявил не совсем уверенно.

— Нет, — отрезала Карина, резко сделавшись стальной и вмиг отогнав от себя все признаки болезни. На дне её глаз в этот момент читалось столько гнева, что казалось, ещё одно такое моё предложение и она разорвёт меня на части, — нет и ещё раз нет. Я не оставлю тебя с ним. Ты даже не представляешь, что с ним делать. А вдруг ему станет хуже, тогда что?

— Вот об этом и думай. Что, если ему станет хуже, а ты не в состоянии стоять на ногах. Ты хочешь сдохнуть прямо здесь, у него на глазах? — говорил осознанно жёстко. — Ну давай, дерзай. Уверен, осталось совсем чуть. День, два… И вот тогда останется действительно только молиться, чтобы Егор достался мне, а не твоей матери или, не дай бог, системе, которая вряд ли будет столь внимательна к его потребностям.

Карина вздрогнула и медленно сползла по стенке. К счастью, не в обморок, а просто рыдать и кашлять.

— Мне страшно, — чуть придя в себя, призналась она.

— Мне тоже, — скрепя сердце, решился я на откровение. — Не представляю, что мне делать. Но я буду… стараться.

— Ты увезёшь его?

— Нет. Нина… ничего не знает, и я не могу сейчас просто так свалиться ей на голову с…

…мальчиком, зачатым в самую страшную ночь нашей жизни.

Говорить последнее вслух я не стал, но Карина и без этого прекрасно меня поняла.

Когда заспанный Егор появился на кухне, его мать уже собрала вещи. Мы сидели за небольшим столом и ждали приезда такси, должного отвезти её в больницу.

Увидев Карину, он заулыбался:

— Мам…

Она встрепенулась и повернулась к сыну, но тот, заметив меня, тут же стал серьёзным, будто бы готовясь к сражению.

— Привет, мой сладкий, — из последних сил проворковала Павлова, опустившись на колени перед сыном. Её заметно мотало из стороны в сторону, но она держалась. — Помнишь моего друга, Илью?

Вопрос меня неожиданно царапнул, и пусть выдуманная полгода назад легенда всех устраивала, на этот раз мне не хотелось быть просто дядей со стороны. По крайней мере, чтобы меня помнили — вдруг почему-то стало важным.

— Мне нужно уехать, Илья пока поживёт с тобой. Ты можешь ему доверять во всём, он о тебе позаботится.

Она врала, вернее, не верила в то, что говорила, и все мы это понимали. Но упрямо делали вид, что поверили заверениям Карины.

Егор изо всех сил вцепился ей в плечи, но ничего не возразил, лишь попросив:

— Ты только недолго, хорошо?

Его мать кивнула головой и больше не выдавила ни слова, видимо боясь разрыдаться.

***

Каринино «недолго» продлилось две недели. Всё это время я бессменно прожил с Егором, оставляя его одного в комнате максимум на полчаса, чтобы позвонить жене или же сходить в душ. Я даже спал в его комнате на неудобном диване, прислушиваясь к хрипловатому дыханию в страхе, что в какой-то момент оно оборвётся.

Егор держался молодцом. Вопреки всему. Каким-то чудом он умудрялся загонять свою неприязнь и волнение вглубь себя, при этом ещё помогая мне разобраться в их нехитром образе жизни. Избалованный тем, что в последние годы практически не сталкивался с бытовыми задачами, в первые дни я оказался малость дезориентированным. Зато мальчик терпеливо и снисходительно наблюдал по утрам за тем, как я выкидываю в мусорку очередную порцию подгоревшей каши.

Трёхлетний, он объяснял мне, какие лекарства и когда ему следует принимать, а потом ещё безошибочно вёл по территории медцентра в дни назначенного нам приёма.

Он оживлённо болтал с Кариной по телефону, уверяя ту, что у нас всё более чем хорошо. И лишь по ночам во сне бессознательно звал мать.

И я вдруг с некой долей удивления обнаружил, что больше не воспринимаю его робость как страх или оторопь, а скорее как осторожность и вдумчивость. К концу второй недели я начал видеть в нём смелость и стойкость, восхищаясь тем упорством, с которым он встречал каждый свой новый день, хотя казалось, что любой порыв ветра способен сломать его надвое. Но он не ломался, медленно и очень настойчиво пробираясь по заснеженной дорожке, ведущей к нужному корпусу медгородка, и отказываясь от предложенной помощи.

В общем, через две недели, сам того не подозревая, я улетал домой с ростками любви к этому космическому мальчику, которые уже во всю укоренялись в моём сердце.

Вторым моим открытием стало осознание, что я теперь в ответе не только за Егора, но и за Карину. Сейчас они были неотделимы друг от друга, напрямую завися от того, в каком состоянии пребывал второй представитель их диады.

— Ты должна лучше заботиться о себе, — коряво потребовал я у Павловой.

— Легко тебе говорить, — усмехнулась она, — раздавать указания и отчаливать восвояси. А моя жизнь — это Егор, и я не могу его оставлять.

— Ты перегибаешь. Он болен, но он смышлёный. Ты можешь нанять няню. Хотя бы на несколько часов в неделю.

— Зачем?

Пожал плечами.

— Ну, чем люди в свободное время занимаются? Встречаться с друзьями, ходить по магазинам, пить кофе…

Карина глянула на меня с затаённой печалью:

— Ты так ничего и не понял.

Спорить я не стал.

***

После моего памятного приезда нам с Егором потребовалась ещё не одна встреча, чтобы окончательно понять — мы постепенно врастали в жизни друг друга.

Через год я попросил у Карины вписать себя в свидетельство о его рождении. К тому времени мы уже научились неплохо так общаться и договариваться.

— Зачем? — удивилась она.

— Не хочу больше быть «маминым другом», — усмехнулся печально.

Отрицательно покачала головой.

— Подумай ещё.

— Нет, я всё решил…

Она пристально посмотрела мне в глаза и заключила:

— Хорошо, я согласна, но не ради тебя. А ради Егора. Он заслужил то, чтобы его признали.

Мы сколько угодно могли вести высокопарные речи, но истина неизменно сводилась к тому, что Егор был моим сыном, и я готов был это признать.

***

И всё бы ничего, если бы это не являлось очередным витком моей лжи Нине. Сотни раз я проигрывал наш разговор с ней, мои признания в том, что случилось и кто такой Егор. И при любом сценарии итог был один: она уходила — с презрением и ненавистью. Уже только от одной мысли об этом меня прошибал холодный пот. Было ли это трусостью? Безусловно. Но страх потерять её перевешивал все морально-этические доводы разума. Изо всех сил я пытался стать для неё идеальным мужем, выворачиваясь наизнанку, дабы сделать так, чтобы каждое утро она встречала с улыбкой.

***

— Ты что?! — едва не заорал Костя, глядя на меня как на клинического идиота. Впрочем, я не надеялся, что он поймёт. Я и сам не особо понимал, что и почему делаю, действуя скорее интуитивно, хотя в этом решении вдруг чувствовал, что всё правильно.

— Я установил официальное отцовство над Егором.

— И конечно же, в обход Нины.

Вот как раз здесь ощущение правильности меня и покидало, но я упрямо кивнул головой, плотно сжав челюсть. О том, во сколько мне обошлось, чтобы вся процедура подтверждения отцовства прошла инкогнито, я тоже предпочёл умолчать.

— Ну и зачем? Какой в этом смысл?! Он же теперь твоим наследником будет, сможет претендовать если не на всё, то на часть определённо. А если у вас с Ниной так и не будет детей, то и вовсе…

Последние слова задели сильно, так, что карандаш, который я крутил в руке на протяжении всего нашего разговора, с хрустом сломался пополам.

— Что-то рано ты меня хоронишь.

Друг закатил глаза, после чего сделал большой глоток виски из стакана.

Мы уже час сидели в моём кабинете и пытались понять, как жить дальше. Я всё больше тонул в своей лжи, его брак тоже обрастал трещинами. Собственно, с этой новости и началось наше изливание душ, в результате которого я рассказал о признании Егора.

— Это ты у нас идеалист. Всё ещё на чудо надеешься.

— Да не надеюсь я ни на что.

— А-а-а-а, — противно протянул он, — именно поэтому ты готовишь плацдарм для новой семьи.

— Что за хрень?! — уже всерьёз рыкнул я. Несчастный карандаш разлетелся уже на четыре части.

— Ну а что ты делаешь? Делаешь всё возможное, чтобы в один прекрасный день Нина получила сюрприз, что у её мужа на стороне имеется целое семейство. Или ты надеешься, что это она не доживёт до момента икс?

Костя ещё не договорил, а я уже подскочил на ноги, с шумом уронив кресло за собой. В один рывок подлетел к Козыреву, схватил того за грудки и замахнулся на лучшего друга, прежде чем понял, что именно этого он и хотел. Моего взрыва.

— Ну и чего ты добиваешься?

— Чтобы ты уже начал думать своей головой! А не всем остальным. Ты хоть понимаешь, что это Карина тебя всё глубже загоняет в силки?

Я поморщился и отпустил его, так и не нанеся удар.

— Ты ни черта не знаешь.

— Не знаю.

Тяжело вздохнув, я обогнул стол, поднял кресло и опустился в него.

— У Егора через месяц операция. И шанс на то, что от неё будет большой толк, — минимален.

В кабинете моментально повисла гробовая тишина.

Костя облизнул пересохшие губы. Пусть он не одобрял моих поступков, но он тоже был отцом.

— И если что-то пойдёт не так… я хочу знать, что сделал для него всё. В том числе и это.

***

Операцию провели. Наверное, даже успешно, по крайней мере, сыну стало легче и впервые за долгое время у нас появился реальный шанс улучшить качество его жизни.

— Советую вам рассмотреть все варианты, — рекомендовал нам врач. — В том числе и лечение за рубежом. Мы создали все условия для успешного проведения последующих операций. Но вы должны понимать: все благоприятные сроки давно упущены. И сейчас ваш сын находится в фазе активного роста, когда происходит в том числе и перестройка внутренних органов. Поэтому крайне важно подобрать не только правильный план лечения, но и верно рассчитать сроки.

В общем, я принялся за поиски, во многом с помощью Кости, который к тому времени уже перешёл на работу ко мне.

Пару раз мы все вместе летали за рубеж, объехав не одну клинику, пока не остановились на израильской, которая, на наш взгляд, предложила наиболее оптимистичный прогноз, при условии, что операция пройдёт хорошо. Единственной загвоздкой была необходимость ждать — пока организм Егора не окрепнет достаточно, чтобы перенести наисложнейшее вмешательство.

Эти полгода поисков, консультаций и извечной гонки непонятно за чем измотали нас всех. Переживания за сына выворачивали меня наизнанку, но необходимость врать жене просто добивала.

Егор присутствовал в моей жизни чуть больше двух лет, вот только по моим ощущениям исчислялись они сотнями веков беспробудной лжи. Временами мне отчаянно хотелось прийти к Нине, прижаться лбом к её плечу и… попросить совета. Я нуждался в былой близости как никогда, в той лёгкости, которая установилась между нами в годы юности, когда самой главной нашей проблемой было где найти денег, чтобы заплатить за жильё. Хотелось как раньше: сесть на кухне с обшарпанными обоями и есть пустые макароны, слушая, как она с восторгом рассказывает об очередном походе в морг, или на роды, или ещё бог весть куда…

В какой-то момент я забил на всё и отправился с Ниной в отпуск. Пара недель вдали ото всех и от всего — как глоток свежего воздуха. Только там я вдруг осознал, насколько устал, и в первую очередь — от самого себя.

Выдохнув на несколько дней, я просто позволил нам быть — мне и ей. Мы гуляли, любуясь морскими красотами, сидели на берегу, нежась на солнце, и просто наслаждались друг другом. В голове даже промелькнула соблазнительная мысль остаться здесь навсегда, выкинуть к чёрту телефон, заделаться местным аборигеном, питаться фруктами и просто «быть в моменте», как по-модному говорили в последнее время.

Но возвращение было неотвратимым. Домой я прилетел со стойкой уверенностью, что дальше так продолжаться не может. И пока я решался на столь важный шаг, Нина вдруг вновь заговорила про ЭКО. Ужас, охвативший меня в этот момент, был столь силён, что я даже не сразу нашёлся что сказать. В нём было всё — от страха за её жизнь, помноженного на воспоминания о той самой проклятой ночи в больнице, когда она лежала в реанимации после потери детей, до чёткого понимания, что пытаться заводить детей именно сейчас было бы полным свинством, ведь это означало полностью привязать её ко мне. С другой стороны, лишать её материнства было ещё более бесчестно. Но и, будем честны, возможность иметь детей вместе с ней была слишком… соблазнительной.

Нина смотрела на меня с такой надеждой, в её глазах была мольба, несгибаемая уверенность и несбывшиеся мечты, что моё сердце тут же сжалось от тоски.

— Хорошо. Давай попробуем.

***

Подготовка к ЭКО и возможная скорая беременность ставили абсолютный крест на моих метаниях по стране. То ли принятые решения, то ли поездка в отпуск заставили меня по новому взглянуть на то, что творилось в нашем странном трио я-Егор-Карина.

Приехав в очередной раз к сыну, я сделал поразившее меня до тошноты открытие: мы все безнадёжно застряли в прошлом. Карина настолько тряслась над Егором, что порой буквально перекрывала кислород. Я не знал, сколько времени ему было отведено, но задайся мы сейчас вопросом: «А что он видел?», ответ получался более чем удручающий — больницы и дом.

Карина тоже выглядела малоприспособленной к этой жизни. За последние годы она будто бы растеряла часть себя. Что, в свою очередь, означало лишь одно: пока они оба пребывают в таком состоянии, я не смогу никак от них дистанцироваться, да и собственному ребёнку хотелось какой-то иной судьбы.

— Ты должна очнуться, — сообщил я Павловой. — Отпустить немного Егора от себя. Ему тоже нужно учиться жить в этом мире.

Взгляд Карины был буквально испепеляющим.

— Ты хочешь вышвырнуть его на обочину жизни! — заявила обиженно.

— Сама подумай. Вся его жизнь сводится к вечным больничным походам, общению с такими же нездоровыми детьми, части из которых уже нет в живых, и с перманентно замученной матерью…

Она взвизгнула и попыталась залепить мне пощёчину, но я успел перехватить её ладонь.

— Ах ты! — кричала Каринка. — Да что ты знаешь о нашей жизни?! Легко судить, оставаясь в стороне, приезжая раз в месяц и строя из себя благородного героя! А я… а я… — всё это время она билась в моих руках, но я держал крепко, не давая вырваться или ударить меня. Ещё какое-то время она храбрилась, а потом из её глаз хлынули горькие слёзы. — Это всё из-за меня. Ты хоть знаешь, что значит жить с непроходящим чувством вины?! Просыпаться каждое утро и осознавать, что чуть не убила собственного ребёнка?!

— Можешь не сомневаться. На мне слишком много грехов, в том числе и этот.

Она обмерла, явно поднимая из глубин памяти подробности моей жизни.

— Прости, — словно сдулась она. — Я… не подумала. Мне очень жаль, что вы с Ниной потеряли тогда детей, но…

Продолжать она не стала, явно имея в виду, что потерять ещё неродившихся детей и живого мальчика — это разные вещи. Я бы поспорил. По крайней мере, Егор был жив и мы продолжали бороться за него. А нашим с женой сыновьям помочь уже было невозможно. Но спорить о том, чья боль сильнее, бессмысленно. Да и разве можно это измерить? Не изобрели ещё такого прибора.

— Нужно было тебе сразу про беременность сказать, — горько вздохнула она, медленно и как-то обречённо высвобождаясь из моих рук.

— Нужно. Но вышло так, как вышло, и смысл сейчас это ворошить?

— Я тогда сама не хотела видеть очевидного, — словно не слышала меня она. — Та ночь между нами… Мне ведь так отчаянно хотелось хоть раз в жизни почувствовать себя на месте Машки, понять, как это, когда тебе достаётся лучшее.

— Никак. Маша была редкостной дрянью — избалованной и самолюбивой. У каждого из нас были свои мотивы. И вряд ли это та сторона жизни, которой стоит гордиться. Но нам нужно попытаться идти вперёд, хотя бы ради Егора.

Каро зажмурилась.

— Я не смогу. Я не справлюсь…

— Сможешь, — достаточно жёстко отрезал я, не оставляя путей для отступления.

Сейчас я ощущал её своей сестрой куда сильнее, чем это было в юности и мы ещё имели общих родителей. Сами того не желая, мы оказались в одной лодке, связанные одной цепью до скончания веков.

***

— Кость, как помочь женщине морально встать на ноги?

— Это ты меня спрашиваешь? Вообще-то, ты дольше меня женат.

— Опыт с Ниной тут не в счёт.

— Чего это?

— Она другая. С ней половина общечеловеческих фокусов попросту не срабатывает, — сообщил с нескрываемой гордостью я.

— Ок, ладно. А кого реабилитируем-то?

— Карину.

— Понятно, — хмыкнул он. В телефонной трубке повисло противное молчание. Но, как обычно, друг не подвёл, в конце концов пообещав: — Ладно, знаю я несколько способов. Только кошелёк готовь.

— Без проблем.

Из миссии по возвращению Каро к жизни Козырев вернулся с расцарапанной физиономией.

— Любуйся, — ткнул он пальцем в свою щёку. — Твоя постаралась.

— Она не моя, — напрягся я. — Мне стоит переживать на тему того, что именно ты с ней сделал?

— Попытался затащить к парикмахеру.

— И как, успешно?

— Смотря для кого. Нанятый мной стилист утверждает, что она теперь похожа на человека. Зато моя Ева уверена, что я себе любовницу завёл.

— Хочешь, я с ней поговорю?

— С Евой? И что ты ей скажешь? Что это ты любовницу завёл?

— Костя! — шикнул на него.

— А, ладно! — друг махнул рукой. — Мой брак уже мало что может испортить ещё сильнее.

***

Карина теперь действительно выглядела иначе. Отдалённо напоминала себя прошлую. Не скажу, что она стала более живой, но надежда на то, что случившиеся изменения во внешности как-то её взбодрят, меня не покидала.

— Этот придурок выкинул всю мою старую одежду! — зашипела она на меня, когда, уложив Егора спать, мы остались вдвоём на той же кухне, где я когда-то впервые принял судьбоносное решение остаться с сыном один на один.

— Нужно повысить ему зарплату, — усмехнулся я. — Но поверь, это только цветочки. Дальше самое главное.

Павлова почти застонала.

— Даже боюсь себе это представить.

— Я хочу… отдать Егора в садик.

Злиться она не стала. А смысл гневаться на умалишенного, коим она меня посчитала? С ними не спорят, их изолируют от общества.

— Шутишь?

— Нет.

— Подожди, подожди, — включила она режим сарказма, — то есть ты хочешь ребёнка со смертельно опасным заболеванием отправить в детский сад, где толпа оголтелых детей и где каждый может его задеть, толкнуть, ударить и ещё невесть что?

— В целом да, но я бы несколько иначе расставил акценты.

— Нет.

Проспорили почти всю ночь, так ни к чему и не придя. А на утро, поцеловав Егора в висок, я вылетел домой.

***

До запланированного ЭКО оставались считанные дни. Нина ходила дёрганная и напряжённая, но при любых попытках поддержать её пыталась сделать вид, что всё в норме, словно и не было всех этих иголок. Наверное, опасалась, что если я решу, что ей тяжело даётся гормональная терапия, то обязательно поверну назад. И да, я боялся, но лишить нас этого шанса я бы никогда не отважился.

А потом как гром среди ясного неба — Нину обвинили в злоупотреблении должностными обязанностями и похищении чужого ребёнка. До этого дня я и не подозревал, что для неё значило все эти годы продолжать работать с детьми, каждый из которых напоминал о том, чего была лишена она.

Скандал случился несусветный, во многом и из-за нашей фамилии. Жена чахла на глазах, сгорая от чувства стыда и занимаясь самоедством. И пусть мои люди достаточно быстро всё замяли, все эти потрясения не прошли мимо.

Прервав гормональную терапию, Нина сказала чёткое «нет».

— Не вывожу, не справляюсь, — плакала она, уткнувшись мне в грудь.

Я же буквально кипел от ярости, но не на неё.

— Найди этого Павла Сергеевича — отца мальчишки, которого спасала Нина, — велел я Косте на следующий день.

— А что его искать? — удивился Козырев. — Ты же сам ему денег отстегнул за молчание. Так что мы про него теперь всё знаем.

— Я хочу, чтобы впредь он был у нас под полным колпаком. Каждый шаг вправо-влево.

— Убивать будем? — полусерьёзно уточнил друг.

— Компромат собирать. Ему сейчас от денег крышу снесёт, поэтому поймать его на чём-нибудь противозаконном будет раз плюнуть. А тут мы… слегка посодействуем, чтобы его закрыли.

— Эт можно, — кивнул Костян. — Как говорится, было бы тело, а дело всегда найдётся.

***

После этой истории Нина впала в странное оцепенение. Нет, это не было похоже на прежнюю депрессию. С ней я хотя бы понимал, что делать. А вот с такой растерянной и испуганной… это ставило в тупик, ещё больше порождая во мне желание защищать и оберегать. Но все мои попытки растормошить её заканчивались ничем.

Она не страдала в открытую, продолжая улыбаться, быть вежливой и тактичной со всеми, но ощущение было такое, что внутри неё что-то надломилось, очень тонкое и понятное лишь ей одной. Словно впервые за все годы нашего знакомства она лишилась своей самостоятельности.

Принятые решения больше не казались мне правильными. И если честно, то и я сам начинал захлёбываться в собственной беспомощности. Разрываться между ней, командировками и Егором было больше невозможно.

— Вы должны переехать в наш город, — сообщил я в телефонную трубку Карине.

— И что? Только это? — ощетинилась она.

Знаю, её всегда задевало то, что я ставил спокойствие жены во главу всего.

— Да. Так будет лучше для всех.

— Так будет лучше для тебя! — поправила она меня.

— Послушай, Егору сделали операцию, и сейчас вы уже не так привязаны к исследовательскому центру. У нас в городе тоже есть хорошие учреждения, я узнавал.

Она молчала.

— Карин, я хочу рассказать всё Нине. Не сейчас, но чуть позже. У неё сейчас нелёгкий период.

— Да, Костя рассказал. Она действительно похитила ребёнка?

Мои нервы тут же натянулись тетивой. «Убить Козырева», — решил мой мозг.

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой.

— Но просишь переехать.

— Прошу. Прошу пойти мне навстречу.

— Я… подумаю.

С Костей я таки разругался. От души. Впервые за долгое-долгое время.

— Какого хера ты обсуждаешь с Кариной нашу с Ниной жизнь?!

— Ты сам просил, чтобы я приглядывал за Павловой!

— Но не так же!

— А как? Как прикажешь мне с ней общаться? Я не умею как ты. С этими чуть-чуть, с теми наполовину. С меня уже достаточно, что после всего мне приходится смотреть Нине в глаза!

— Скоро… скоро нам всем не нужно будет врать.

— Как скоро?! — потребовал он.

— Скоро. Как только Нина встанет на ноги…

— То есть никогда. Потому что у вас опять что-то случится.

— Предлагаешь добить её прямо сейчас?!

— Нет… я не знаю.

***

Так Карина с Егором и переехали в наш город. Я не собирался светить ими налево и направо, постыдно продолжая сохранять их существование в тайне. Единственное послабление, которое я позволил себе, — это представить Егора под своим именем хозяйке супер-пупер навороченного садика, который подобрал нам Костя, когда я сумел убедить Карину в том, что Егору просто необходимо попробовать узнать, что такое нормальное детство.

— Я читал, консультировался, — напирал на неё я. — Дети с диагнозом Егора не обязаны жить в изоляции. При должном контроле и уходе они могут… могут многое.

Павловой потребовались титанические усилия, чтобы согласиться на моё предложение.

И вот уже начало казаться, что жизнь постепенно налаживается, даже Нина неожиданно взбодрилась, словно открыв в себе второе дыхание. Правда, причины я так и не понял. Если честно, первое время я об этом особо и не задумывался, обрадованный тем, что в её глазах появился уже знакомый блеск.

Но то, что случилось потом, поставило меня в тупик, казалось, мир покачнулся сильнее, чем в тот день, когда я узнал про Егора.

Сначала жена начала мне врать, выдумывая нелепую ложь про работу и Гелю. Причём сдала её сама Ангелина, с которой я случайно столкнулся в ресторане во время делового обеда. Ей и говорить ничего не нужно было, опущенные вниз глаза оказались ой какими красноречивыми. Затем Нина перестала отвечать на мои звонки, а в те разы, когда мне удавалось до неё дозвониться, несла какой-то бред про всю ту же Гельку. А когда не пришла ночевать, я решил, что просто схожу с ума. В голове крутились разные догадки, одна страшнее другой.

Пришлось вызвонить Костю и потребовать ответа:

— Что ты знаешь про Нину?

Кратко обрисовав ситуацию, я потянулся за сигаретами, но сам же себя одёрнул.

— И что думаешь? — осторожно уточнил Костян.

— Не знаю! — сорвался я. — Всё передумал. Что она узнала про Егора, что… Не знаю! Если бы она вдруг узнала про него, она же сказала бы? Спросила хотя бы? Истерику бы мне закатила!

— Я тоже не знаю, — странным голосом ответил друг. — Это твоя жена, тебе виднее.

Мне виднее. Наверное. Но сейчас мне вдруг подумалось, как много мы с ней за все эти годы утаивали друг от друга.

— А что, если… — запнувшись, предположил Козырев, — у неё кто-то появился?

— Кто? — обалдел я.

— Котёночек, блять! — сорвался Костя. — Мужик конечно же!

— Не может этого быть! Только не Нина!

— Она, наверное, так же про тебя думает, — съехидничал он, и я пожалел, что он сейчас не рядом — от души съездил бы ему по роже.

— И что мне теперь с этим делать?

— Не знаю. Поговори с ней. Но если у неё есть тайна на стороне, то ты вряд ли можешь обвинять её в этом.

Решение было сложным. Я бы даже сказал, что вытягивающим из меня все жилы.

— Да, ты прав. Я должен с ней поговорить. Но перед этим есть ещё одно дело.

— Какое?

— Мне нужно окончательно расставить все точки.

***

На следующее утро я и Карина сидели в самолёте, который снова будто бы уносил нас в прошлое.