Глава 18

Дождь начался ещё с вечера — осенний, занудный. Вроде бы, не сильный, но стоит подольше пробыть на улице, и одежда оказывается отвратительно сырой. Самый лучший зонтик может разве что слегка отсрочить отсыревание. Поэтому Маша, увидав у ворот Академии ожидающий седоков автомобиль, обрадовалась, разве что в ладоши хлопать не стала:

— Как хорошо! Погода сегодня совершенно не годится для прогулок.

— Но мы ведь не на прогулку собрались — поддел её Терентьев.

— Неважно. Главное — ни сверху, ни снизу, ни с боков — нигде не будет этой противной холодной мороси.

— Нет плохой погоды, есть неподходящая одежда, — намекнул Иван.

— Вот если бы мы собрались прогуляться в Аномалию, — парировала Маша, — не сомневайся: я оделась бы совершенно иначе. Но в центре Волкова, боюсь, на меня посмотрели бы как на изменённого вепря.

— Совсем одичали в центре Волкова, — сокрушенно покивал егерь.

Он помог спутнице сесть в машину и уселся сам.

— Куда едем? — спросил водитель.

— Вы ведь слышали, — ответил Терентьев, — в центр Волкова, народ пугать.

* * *

— Добрый день, госпожа Повилихина! — поприветствовал господин Зеехофер вошедшую в мастерскую барышню. — Для вашей примерки всё готово. О-о, вы сегодня не одна! Пусть ваш сопровождающий подождет здесь. Чай? Кофе?

— Чай, пожалуйста, — пропыхтел егерь, сражаясь с зонтом.

Эта здоровенная штуковина никак не хотела закрываться. Был бы у него сертификат мага, зонт можно было бы просто выбросить: Пупс запросто способен заменить эту громоздкую архаичную конструкцию. Но пока что колдовать ему нельзя: закон такой. А Маша право применять магию имеет, но вот бороться с дождём, видимо, не умеет. Где тут справедливость?

Наконец, зонт сложился и занял место в специальной корзине. Иван разогнулся, шагнул к Маше.

— Иван Силантьевич! — С радостной улыбкой поспешил навстречу господин Зеехофер. — Вы, как я понимаю, тоже на примерку. К сожалению, кому-то из вас придётся подождать.

— Мы будем ждать по очереди, — улыбнулся Терентьев. — Я готов поскучать первым.

— Думаю, скучать вам не придётся. — в свою очередь улыбнулся Зеехофер.

Быстрыми шагами он подошел к двери, ведущей в личные покои, приоткрыл её и крикнул куда-то внутрь: — Катарина!

Спустя минуту в просторную переднюю комнату ателье вошла изумительно красивая девушка. Прежде Терентьев видел её лишь через стёкла хроностата, и был тогда искренне восхищён. Сейчас же, когда меловую бледность лица сменили живые краски, когда тело не лежало в артефактном гробу, а естественным образом двигалось, эпитет можно было подобрать лишь один: неотразимость. Довершал образ тщательно и со вкусом подобранный наряд. Не иначе, как мастер Зеехофер лично руку приложил.

Маша тут же взяла Терентьева под руку и нахмурилась. Нахмурилась и Катарина. В глазах обеих сверкнули молнии. Меж барышнями началась молчаливая, суровая и бескомпромиссная война взглядов.

К счастью, Зеехофер быстро сориентировался.

— Катарина, — обратился он к дочери, — угости господина Терентьева чаем. А вас, госпожа Повилихина, я прошу пройти вот сюда.

Мастер деликатно взял клиентку за руку и мягко увлёк её в примерочную, оставляя дочь наедине с ведуном.

— Здравствуйте, господин Терентьев, — тепло произнесла Катарина. — Вы действительно хотите чай?

— Совершенно верно, — согласился Иван. — Сегодня на улице довольно промозгло, и только чашка чая может уберечь неосторожного путника от превращения в тварь дрожащую.

Услышав о твари, девушка едва заметно вздрогнула, но голос её остался всё таким же приветливым:

— В таком случае, вам придется немного побыть одному.

— Если немного — я согласен, — улыбнулся егерь.

— Я постараюсь обернуться побыстрее.

Катарина убежала, а Иван опустился в кресло. Ситуация его несколько напрягла, а что с ней делать он не знал. В кои-то веки опыт прошлой жизни не мог ему ничем помочь. Не пользовался простой егерь успехом у женщин. Не соперничали, не дрались из-за него девчонки. А ведь впереди княжий бал, и на нём будет ещё как минимум пара десятков претенденток. Какой кошмар! И после всего этого придётся выбирать из множества девиц, страстно желающих замуж за графа, одну. И тут уже нужно будет не прогадать, чтобы не было мучительно больно всю оставшуюся жизнь.

Только сейчас Терентьев сообразил, на что подписал его князь. Вот интриган! С него ведь станется объявить о грядущем выборе невесты в самом начале бала, да ещё и громогласно, во всеуслышанье. То-то веселье начнётся! И никуда не денешься, придётся хоть кого-то да назвать. А не то Волков навяжет в жёны ту, что ему выгодна будет, а его, Терентьева, интересы пустит побоку. И ведь не возмутишься, сам согласился на этот цирк.

Сумбурные мысли прервал тихий скрип двери: вернулась Катарина. Легко ступая, подошла, водрузила на столик сервированный к чаю поднос. Изящным движением наполнила чашку крепким чаем и поставила её перед гостем. Пододвинула ближе блюдо с пирожными, розетку с мёдом, оглядела получившийся натюрморт и, не зная, что ещё можно сделать, присела на рядом стоящий диван.

Иван осторожно взял чашку за тонкую хрупкую ручку, поднес к лицу, принюхался, отпил пробный глоток. Резюмировал:

— Прекрасный чай.

— Я старалась, — смущённо улыбнулась девушка. — Попробуйте мёд. Удивительный, невообразимый вкус. Купить невозможно, даже за очень большие деньги. Нам достался от самого князя в качестве оплаты за срочность заказа.

Егерь несколько опешил. Понятно, откуда у Волкова этот мёд: наверняка Бахметьев презентовал, чтобы убедить в ценности своего нового поставщика. Но такая ситуация, чтобы его потчевали собственным мёдом как особым сверхредким суперделикатесом, ставила в ступор. Отъедать у людей то, чем он у себя в комнате чуть ли не каждый день на ужин лакомится, как-то неправильно. Это всё равно, что если бы ему предлагали крошечную канапушку с красной икрой в то время, когда у него дома стоит полная трёхлитровая банка. С другой стороны, его угощают от чистого сердца, делятся лучшим, и обижать хозяев, а особенно хозяйку, не хочется.

Иван взял лучинку из отдельного стаканчика и, как обычно делал, обмакнул в лакомство и сунул в рот. Чуть прижмурился, показывая, что вполне оценил угощение, и запил чаем. Только тогда он заметил удивлённые глаза Катарины и сообразил: спалился. Откуда, скажите, простой студент из отдалённого уезда может знать, как правильно употреблять редчайший и ценнейший продукт?

— Вы уже пробовали такой мёд? — не удержалась от вопроса девушка.

— Да, приходилось, — вынужденно признался Терентьев.

— Ну вот, — расстроилась Катарина, — а я надеялась поразить вас диковиной, которой и в столице-то не сыщешь.

— И тем не менее, я получил огромное удовольствие, — постарался утешить её Иван. — Этот мёд и впрямь крайне сложно раздобыть. Мне говорили, что иные богатейшие люди княжества за крохотную баночку готовы решительно на всё. А теперь я с вашего позволения попробую пирожные.

— Конечно! — воскликнула хозяйка. — Угощайтесь, господин Терентьев!

И, сложив руки на коленях, замерла. Так и сидела изваянием, то опуская глаза, то сосредоточенно глядя, как Иван поглощает пирожное. А он не торопился, стараясь соблюдать приличия и отламывать крошечной ложечкой малюсенькие кусочки. А иначе одного пирожного хватило бы на два-три укуса.

Наконец, Иван покончил с десертом, отставил чашку в сторону.

— Ещё чаю? — тут же осведомилась Катарина.

— Нет, спасибо, — качнул головой Терентьев, — достаточно.

И взглянул на сидящую рядом девушку.

Иван не слишком разбирался в этикетах, но по его мнению, сейчас должна была начаться лёгкая непринуждённая беседа с целью развлечь гостя. Но Катарина явно нервничала и то делала движение навстречу, набирая при этом в грудь воздуха, то, напротив, отстранялась и вновь принималась изучать отсветы ламп на столешнице. Наступила тягостная пауза. Она затянулась сверх меры, становясь уже неприличной, и егерю пришлось взять разговор на себя:

— Как вы себя чувствуете, госпожа Зеехофер?

— Уже неплохо, господин Терентьев, — ответила девушка. — Первые дни я была слаба настолько, что едва могла подняться на ноги. Но сейчас, как видите, всё стало намного лучше.

— Я рад, — кивнул Иван. — Всегда приятно видеть, что твои труды в конечном итоге принесли ожидаемые плоды.

— Да, я очень благодарна вам, господин Терентьев.

Катарина произнесла обязательную фразу и вновь опустила глаза. Егерь внимательно наблюдал за ней, не зная, стоит ли пытаться продолжать разговор. Но тут девушка, очевидно, решилась. В очередной раз глубоко вдохнув, она подалась телом к Терентьеву:

— Иван Силантьевич, прошу, выслушайте меня. Я не в силах дольше удерживать в себе пережитое, и одновременно не могу ни с кем поделиться. Но вы… мне кажется, вы сможете понять. Вы мне спасли не только жизнь, но и нечто намного более важное. И кому как не вам я могу доверить свою историю!

Иван кивнул, показывая, что готов слушать. Катарина соединила пальцы в замок, нервным жестом прижала их к груди, устремила взгляд куда-то в сторону и начала рассказывать. Сперва медленно и монотонно, словно перебарывая себя, а после всё быстрее и эмоциональней.

— Я провела в своём склепе более года. Для тела и вправду не прошло и секунды. Но я сама, моя душа… это совсем не сладкий сон в своей постели. Это тягостное ощущение пустоты. Это страстное желание очнуться, вырваться из трясины вневременья и при этом неспособность даже пошевелиться. У меня не было возможности размышлять, лишь эмоции остались мне подвластны. И я держалась изо всех сил, чтобы не впасть в панику. Отец обещал найти способ спасения, и я ему верила. Старалась верить. Но всё время ощущала присутствие совсем рядом страшной угрозы.

Катарина прервалась. Испытующе взглянула на Терентьева, убедилась, что он внимательно её слушает, и лишь после этого продолжила:

— Я знала, понимала, что со мной произошло, что каким-то способом в моё тело подсадили страшного монстра. Конечно, отец принял необходимые по его мнению меры. Хроностатические артефакты лишили хищника возможности действовать, но я чувствовала, что он рядом, что он голоден и ждет лишь момента, когда время вновь начнёт движение, чтобы напасть. Но ещё страшнее оказалось понимание того, что я ничего не могла противопоставить Твари. Что я — просто жертва.

Рассказывая, девушка отчасти успокоилась. Налила себе чая, выпила почти залпом, не слишком обращая внимание на вкус и аромат.

— Вы простите, что я выплеснула свои переживания на вас, но я боюсь не выдержать и однажды рассказать о них отцу. Понимаете, он делал всё, что мог для моего спасения, и не его вина в том, что к концу года, проведённого в заточении, я лишь каким-то чудом удерживалась на грани безумия.

— Понимаю, — решился вставить слово Терентьев.

— Как хорошо! — мечтательно произнесла Катарина. — Как хорошо знать, что тебя действительно понимают. Иначе какой смысл всё это рассказывать?

— Наверное, чтобы в самом деле не сойти с ума, — серьёзно заметил егерь. — Но ведь вы рассказали не всё.

— Да… — вновь опустила глаза девушка. — Осталось ещё немного. Когда время вновь начало двигаться, я сразу это почувствовала. Понемногу, по кусочку Мир начал проявляться. Глаза мои были закрыты, я не могла видеть происходящего вокруг, но возникли звуки, появились запахи. И та Тварь, она тоже освободилась и принялась действовать. Это не физическая боль, это совсем иное. Это — чувствовать, что душа твоя разрывается в клочья, а ты заперта в своём теле и не в силах даже убежать. И понимать, что придётся пережить всё до конца, пока последняя крошечная частица души не будет пожрана мерзкой гадиной.

Катарина невольно передёрнула плечами.

— Да, именно мерзкой. К счастью, она немногое успела натворить, потому что пришли вы. И тогда ей сразу стало не до меня. Когда вы начали действовать, окружавшая меня тьма отчасти рассеялась. По крайней мере, вас я видела отчётливо, прямо, как сейчас. Вы были прекрасны! Могучий рыцарь в огненной броне, с мечом в руках — конечно же, тоже огненным. Тварь испугалась, попыталась спрятаться, но теперь она, как и я недавно, не в силах была сбежать. Лишь укрывалась во тьме, желая избежать возмездия. Как я торжествовала, чувствуя её страх перед вами! А потом вы одним взмахом руки включили свет. Твари больше негде было спрятаться, и тогда я увидела её. Я никогда в жизни не встречала существа более отвратительного. Пауки, жабы, змеи, даже слизни — просто милые зверушки по сравнению с ней. И тем сильнее была моя радость, когда я видела и чувствовала, как умирает монстр и одновременно умирает страх, непрерывно терзавший меня на протяжении года. Вы не представляете, какое счастье я испытала, услышав предсмертный визг Твари. А потом… потом что-то укрыло меня, и сразу наступил покой. Словно бы отец укрыл меня одеялом, словно бы мама положила прохладную ладонь на лоб. И всё, что со мной происходило, сразу отодвинулось, подёрнулось туманной дымкой. Словно бы и Тварь, и страхи, и весь пережитый ужас — всё было не взаправду. И я, наконец-то, уснула. Первый раз за последний год.

Закончив свою исповедь, девушка умолкла.

— Вы много пережили, это так, — сказал, помолчав, Терентьев. — Не знаю, как сложится ваша судьба в дальнейшем, но сейчас вам ничего не угрожает. Все страхи, все кошмары остались позади. И вы можете с полным правом спокойно спать, зная, что за вашей душой не придёт никакой монстр. А если случится что-то страшное, вы знаете, кого нужно позвать на помощь. И ваш отец тоже это знает.

Ивану хотелось прикоснуться к девушке, хотя бы просто взять её за руку, чтобы успокоить. Но кто его знает, как могло быть расценено это невинное с его точки зрения действие.

Пока он колебался, раздались шаги, голоса. Дверь примерочной распахнулась, и в переднюю вошли мастер Зеехофер и его клиентка.

— Ну вот, — сообщил Зеехофер, — с госпожой Повилихиной на сегодня всё. Следующая примерка состоится через три недели. Катарина, побудь с нашей гостьей, а я пока займусь Иваном Силантьевичем.

Мужчины удалились, оставив девушек наедине.

— Чаю? — с натянутой улыбкой предложила хозяйка.

— Пожалуй, — вежливо согласилась гостья.

Госпожа Зеехофер налила подостывший уже напиток в чистую чашку, поставила перед Машей. Пододвинула к ней блюдо с пирожными, пытаясь укрыть за ним розетку с драгоценным мёдом. Но госпожа Повилихина оказалась весьма глазастой. Она заметила посудинку, принюхалась и, уловив правильный, тот самый запах, уверенно тряхнула головой и поинтересовалась:

— У вас терентьевский мёд?

— Какой? — не поняла Катарина.

— Ну, с пасеки Ивана Терентьева. У него в этом году получился уникальный мёд, но почти весь медосбор скупил какой-то делец из Волкова.

Маша с тщательно скрываемым удовольствием наблюдала, как расширяются глаза сидящей напротив барышни, как сжимаются в тонкую линию её губы. Впрочем, это продолжалось недолго. На лицо госпожи Зеехофер вернулась вежливая улыбка.

— Угощайтесь, госпожа Повилихина, — принялась она потчевать гостью. — Пирожные из кофейни господина Фирстова. Ивану Силантьевичу исключительно понравились.

Благодарю, госпожа Зеехофер, — улыбнулась Маша в ответ.

Обмакнула лучинку в мёд и принялась смаковать лакомство, запивая его чаем.

— Вы давно знакомы с господином Терентьевым? — ненавязчиво поинтересовалась Катарина.

— Совсем немного, — призналась Маша. — Каких-то два-три месяца.

— Наверное, это было какое-то романтическое знакомство?

Катарина пошире распахнула глаза, чуть приоткрыла рот и для верности похлопала ресницами.

— О, да! Это было незабываемо, — подтвердила Маша. — Я как раз убегала от изменённого кабана. Выскочила на какую-то полянку, а на ней стоит господин Терентьев со ржавым ломом в руках. Этим ломом он убил кабана, а потом и меня вылечил. Нет, не ломом, какой-то травой.

— Да что вы говорите!

Неизвестно, до чего бы дошла беседа, но тут вернулись мастер Зеехофер и сам господин Терентьев. Клиенты распрощались и ушли в дождь.

— Папа, скажи, — первым делом спросила Катарина, — для чего этой Повилихиной бальное платье?

— Таково желание правителя. Но я совершенно случайно слышал, что по велению князя на рождество Спасителя, в конце княжеского бала, господин Терентьев должен будет из присутствующих там девушек выбрать себе невесту.

Катарина очень постаралась, чтобы вскипевшие в душе чувства никак не отразились на лице.

— Папа, нам непременно нужно попасть на этот бал. Ты ведь сможешь раздобыть приглашения?