Глава 25

Терентьев приехал одним из первых. Дворцовые служки глянули на него косо: мол, шляются тут все, кому не лень. И даже отпадный костюм от Зеехофера на них не подействовал. Они ещё и не такое видали, начиная от грязных нищенских лохмотьев и кончая новым платьем короля.

Колюкин встретил его у дверей княжеского дворца. Но не у парадных, а у одного из тайных проходов. Выглядел он откровенно неважно, но неведомыми силами и тайной алхимией пока держался.

— Добрый день, Иван Силантьевич, — сказал он, глядя на будущего графа. — Умеете вы подкинуть работёнки.

— Хоть не впустую пробегали?

— Не впустую, да. Сразу вам скажу, Костров-младший действовал самостоятельно. Крал у отца запрещёнку и торговал ею в Академии, пополняя личный бюджет. Что же до отравы, это его собственная инициатива. Мотив у него был простой: месть. Причём, отомстить он хотел именно вам. Но навредить прямо возможности не нашел, и воспользовался случаем напакостить косвенно. А вот его папаша — тот ещё фрукт. Между прочим, у него при обыске нашли икринку монстра. Уничтожили.

Терентьев облегчённо вздохнул:

— Вот хорошо! Глядишь, и бал спокойно пройдёт.

— Я очень на это надеюсь. Но, тем не менее, готовлюсь к худшему. Вы ведь правильно говорили: неизвестно, сколько этих икринок было всего. Но идёмте.

Дознаватель провёл егеря в бальную залу.

— Запомните эту колонну, что ближе всех к выходу. Вот здесь, под драпировкой ваш лом.

— Плохо, — отозвался Терентьев. Если начнётся заварушка, народ рванётся к дверям, и здесь будет давка. Добраться сюда будет очень трудно, а выбраться ещё труднее.

Колюкин поджал губы:

— Перепрятывать поздно. Видите, уже первые гости притащились. Но вот вам от меня: вы, кажется, говорили о воздушнике? Держите. Хоть это и нарушение всех правил, но я чувствую, что если будет бой, без вашей помощи нам придётся очень тяжело.

— Может, у вас и кобура для скрытого ношения имеется? — на всякий случай поинтересовался егерь.

Сыщик внимательно поглядел на него:

— Армейское прошлое никуда не девается. Имеется, конечно. Идёмте, я провожу вас в туалетную комнату. Но будьте осторожны во время танцев. Чуть меньше дистанция, и ваша партнёрша ощутит рукоять воздушника.

Разумеется, никаким туалетом никто заниматься не стал. Просто Колюкин помог подогнать кобуру.

— Не заметно? — спросил Терентьев.

— Профессионал увидит, — честно ответил сыщик, — но он в любом случае увидит. А остальные даже не подумают.

— Хорошо.

Мужчины внимательно посмотрели друг на друга и остались этим осмотром вполне довольны. Они молча пожали руки и разошлись. Иван — в зал, знакомиться с девицами. Дознаватель — по своим дознавательским делам.

Тем временем гости потихоньку прибывали. Терентьев слонялся по залам, изучал интерьеры, отделку, планировку и место грядущего действия. Его замечали: трудно не заметить двухметровую шпалу в роскошном наряде от самого лучшего, самого дорогого и самого недоступного мастера княжества. Но пока не трогали, не подходили знакомиться, лишь внимательно посматривали, оценивая стати потенциального зятя и супруга. И если в качестве супруга он большинство барышень безусловно устраивал, то мамаши оказались намного разборчивей и крутили носом. Сам Иван не думал ни о барышнях, ни об их родительницах, а лишь о том, что ему весь вечер придётся провести на ногах. А это, по его мнению, было неправильно: случись война, а он уставший!

Наконец, Терентьеву надоело неприкаянно бродить по залам, и он устроился за дальней колонной. Людей здесь было относительно немного, а вход хорошо виден. Время от времени церемониймейстер у дверей оглашал прибытие новых гостей. Имена за редким исключением звучали незнакомые. Вот вошел Зеехофер с дочерью. Катарина сразу принялась крутить головой, выискивая понятно кого. Но легкого разговора с ней не предвиделось, а трудный сейчас был совсем неуместен. И егерь сделал шаг назад, скрываясь за колонной.

Из-за спины Терентьева быстрым шагом прошёл человек. Лица его Иван увидеть не успел, но фигура, движения, походка — всё в точности походило на того незнакомца, что в кафе «Наяда» так подозрительно вовремя ушел сперва в дальний угол, а потом и совсем. Терентьев уже почти шагнул следом, но тут совсем рядом прозвучал радостный и, что самое гадкое, знакомый голос:

— Добрый вечер, Иван Силантьевич!

Егерь развернулся, пряча досаду. Перед ним стоял Платон Амосович Бахметьев собственной персоной. Рядом профессионально слепили улыбками две дамы. Одна постарше, примерно ровесница Платона Амосовича, другая значительно моложе.

— Рад встрече, — ответно улыбнулся Иван.

— Позвольте представить вам супругу мою, Елену Митрофановну, и дочь Евгению.

— Очень приятно, — наклонил в приветствии голову Терентьев.

Тут в разговор вступили дамы, в момент забросав егеря множеством вопросов, по большей части пустых:

— А вы действительно живете в лесу?

— А вы видели волков?

— А правда, что дятел может продолбить дерево насквозь?

— А правда, что из шишек можно варить варенье?

И прочая подобная чепуха. Было невозможно понять ни по голосу, ни по лицу, всерьёз они спрашивают, или, как это любят делать некоторые женщины, втихую насмехаются над бесчувственными болванами, неспособными уловить нюансы подтекстов. И неизвестно, сколько бы продолжалась эта пытка, если бы церемониймейстер не объявил:

— Помещица Мария Повилихина!

Иван выглянул из-за колонны и замер. Зеехофер, конечно, постарался на славу. И цирюльник свой гонорар отработал честно. И крем Бахметьева дело своё сделал. Но всё вместе создавало такой эффект, что егерь не сразу поверил, что вот эта принцесса у входа в зал и есть его давняя знакомая Маша.

Пришел в себя он от удара веером по плечу.

— Хам! — гневно заявила госпожа Бахметьева.

— Деревенщина! — прибавила девица Бахметьева. Они развернулись и величественно удалились, не забыв прихватить с собой Платона Амосовича. Тот, уходя, изобразил некую пантомиму: мол, приходится подчиняться, но только ради мира в семье.

Интереса у Терентьева эти дамы не вызвали, и он ничуть не сожалел о своей нечаянной выходке. Вместо этого он принялся искать в толпе гостей Машу. Хотя бы для того, чтобы увидеть её вблизи и высказать своё искреннее восхищение. Найти её проблемой не стало. Но пробраться сквозь кольцо успевших раньше молодых людей оказалось нелегко, а устраивать мордобой на княжьем балу показалось неприлично.

Маша, словно и не было утренних разборок с почти смертельным исходом, улыбалась изысканным комплиментам, подавала затянутую в лайковую перчатку руку для поцелуя и, заметив над окружившим её стадом внезапных поклонников, голову Ивана, со значением ему подмигнула. Внезапные поклонники принялись было искать адресата столь возмутительного знака внимания, но тут церемониймейстер объявил: Князь Волков с супругой!

Гости мгновенно забыли обо всём: и о прекрасной незнакомке, и о неизвестном получателе сигнала. Вся масса народа очень быстро переместилась поближе к высоченным двустворчатым дверям, размерами больше походящими на ворота. Двери медленно раскрылись, и под звуки фанфар в зал вступил князь. Слева от него, держа супруга под руку, шла роскошная, красивейшая женщина. Западать на неё смысла не имело: сердце красавицы давно и безраздельно было отдано мужу. Иван это ясно видел, как видел и желание некоторых удальцов проверить на прочность чувства княгини.

Владетельная чета прошла сквозь почтительно расступающуюся и угодливо кланяющуюся толпу к специально приготовленным креслам на возвышении. Но прежде, чем сесть на место и махнуть музыкантам белым платочком, Волков произнёс речь.

С первых слов Терентьев понял, что занятие это князь не слишком любил, но по необходимости освоил в совершенстве.

— Дамы и господа! Сегодня мы собрались, чтобы в очередной раз почтить память Спасителя…

Иван перестал слушать на второй фразе. Стоял в толпе, не стремясь пробиваться в первые ряды и маячить на глазах у правителя. И без того слишком уж засветился. А станет графом, так за ним и вовсе начнут постоянно присматривать. Не может быть такого, чтобы Волков крупных землевладельцев без внимания оставил.

Речь длилась, гости внимали. Но князь был не идиот, и прекрасно понимал, что всем присутствующим глубоко начхать на Спасителя, и что пришли они совсем за другим. Да и стоять лишние пять минут он не собирался. А потому, озвучив основные тезисы, плавно закруглился.

— В завершение хочу сказать о том, что в Селезнёвском уезде образуется новое графство. Оно объединит в себе несколько поместий, по разным причинам оставшихся без хозяев.

Видимо, слух об этом вырвался из княжьих палат, потому что далеко не все взволнованно зашептались, обсуждая событие. Но если появляется графство, то должен появиться и новый графский род! И это волновало лучших людей государства гораздо больше. Ведь граф — это, кроме титула, ещё и немалый доход, и привилегии, и упрощенный доступ к главе государства и много чего ещё вкусного и полезного. И этот род наверняка будет из числа тех, кто сейчас присутствует на балу!

В мозгах глав семейств тут же завертелись многоходовые комбинации по приращению дохода. В головах их жен — если, конечно, были в наличии дочери подходящего возраста, — крутились комбинации другого рода, матримониальные. Кто-то, мнящий себя достойным повышения статуса, мысленно подсчитывал будущие доходы. Князь видел всё это и усилием воли удерживал на лице радушную улыбку. Впрочем, у него был приготовлена отличная пилюля для всех этих жадных морд.

— А теперь прошу поприветствовать графа Терентьева!

Волков без труда нашел взглядом егеря в толпе и так же, глазами указал ему на место рядом с собой. Терентьев от души выругался про себя и, натянув на лицо счастливую улыбку, пошел, куда было указано.

Расступались перед ним куда как менее охотно, чем перед Волковым. Дай волю, его бы сообща запинали куда-нибудь в дальний угол. А то и вовсе вышвырнули куда подальше, в Селезнёвскую деревню. Но вынуждены были давать выскочке дорогу, радушно улыбаясь в лицо. Зато в спину можно было шипеть всё, что угодно. И шипели, нисколько не сдерживая злобы.

Иван добрался до помоста и встал рядом с князем. Примерно такого же роста и сложения, но моложе минимум лет на двадцать, он производил впечатление. И всем, даже самым непонятливым, стало ясно: это — человек Волкова. И против него лучше не интриговать, если не желаешь на каторгу. По крайней мере, ближайшие пару лет — точно.

Комбинаторы погрустнели. Их планы приходилось как минимум отложить. Зато мамаши девиц на выданье, напротив, оживились. Сами девицы и вовсе пришли в состояние экзальтации. Молодой, сильный, симпатичный, богатый. И вполне известный — для тех, конечно, кто интересуется инфорами. Лишь Елена Митрофановна Бахметьева, да юная Евгения Платоновна кусали губы от расстройства. Но кто же знал! А сам Платон Амосович не преминул укорить:

— Что, прогадили жениха, клуши? Вот и создавай вам возможности, вот и генерируй точки роста.

Тем временем князь закончил речь, граф Терентьев коротко поблагодарил сюзерена за оказанное доверие и Волков, наконец, отдал сигнал к началу бала. Заиграл оркестр, шандарахнул своей палкой об пол церемониймейстер и обозначил первый танец.

Иван не успел глазом моргнуть, а в его руках уже оказалась девица. Недурная на вид, в нарядах и скромных девических брильянтах, она легко выделывала самые сложные па и принимала нужные позы, предоставляя кавалеру возможность разглядеть как можно больше подробностей своего телосложения. Где-то там, на другом конце зала вытанцовывала Маша Повилихина. И наверняка с каким-нибудь пустым хлыщом, охочим до смазливых студенток.

Терентьев ощутил новое, неизведанное прежде чувство. Оно терзало, и давило, и жгло, и заставляло чаще, чем это позволяют приличия поглядывать в дальний конец зала. Он решил, что на следующий танец непременно пригласит Машу.

Музыка стихла, граф вернул девушку на место, но не успел сделать и десятка шагов, как его остановили. Интересная дама сделала комплимент, потом еще один, вынудила к ответным любезностям, удержала разговором. Когда вновь заиграла музыка, ему пришлось, чтобы не хамить впрямую женщинам, приглашать её дочку, как две капли воды похожую на первую девицу. Дочка тоже принимала позы, говорила милые глупости, сообщила о себе минимально необходимую информацию, включая размеры бюста и приданого, и уже этим начисто отвратила Терентьева. Не любил он, когда женщины настолько откровенно предлагают себя мужчине.

Тем не менее, несмотря на все преграды, от танца к танцу Иван всё ближе продвигался к Маше. Вынужденно танцевал с какими-то девушками, не запоминая ни лиц, ни имён. И в какой-то момент упёрся взглядом в Катарину Зеехофер. Она, прекрасная и обворожительная, стояла рядом с отцом, но никто не торопился её приглашать.

— Добрый вечер, господин Зеехофер. Добрый вечер, прекрасная Катарина, — поклонился Иван.

Две нацелившиеся на жертву пираньи в нарядах и алмазах разочаровано свернули, принявшись дефилировать неподалёку в ожидании, когда добыча освободится.

— Добрый вечер, господин Терентьев, — поклонился в ответ мастер. — Вас нужно поздравить, не каждый провинициальный помещик за полгода в столице выходит в графы. По правде сказать, за мою достаточно длинную жизнь вы — первый, кому это удалось.

— Честно говоря, меня это не слишком радует, — признался Иван. — Я с большим удовольствием восстанавливал бы экономику своего поместья, чем корячился и надсажался, поднимая на ноги целое графство.

— Думаю, среди присутствующих вас никто не поддержит, — улыбнулся Зеехофер.

— Всё потому, что деньги нужны им для того, чтобы покупать удовольствия. А мне — для того, чтобы строить.

Заиграл оркестр. Иван повернулся к Катарине. Та напряглась, глядя на свежеиспечённого графа испуганными глазами.

— Позвольте пригласить вас на танец! — церемонно поклонился егерь.

Девушка потупилась, присела в реверансе и даже чуть отвернулась, подавая руку:

— С удовольствием!

Голос Катарины звучал искренне. И танцевала она с радостью, неотрывно глядя на кавалера.

— Иван, мне нужно кое-что вам сказать, — начала она, и Терентьев напрягся. — Тогда, при нашем первом разговоре, меня влекло к вам неодолимой силой. Мне хотелось неотрывно находиться рядом с вами, и чем ближе, чем теснее, тем лучше. Я считала, что это — любовь. Но прошло не так много времени, и это влечение во много раз ослабело. Наверное, вы действительно правы: жизнь в деревне не для меня. Но тогда, когда вы это говорили, всё во мне протестовало, а теперь я могу вполне холодно рассуждать о выгодном браке с кем-нибудь из столичной молодёжи. Неужели любовь настолько коротка?

— У вас никогда не было собственно любви ко мне, — принялся объяснять Иван. — Дело в том, что ваше тонкое тело…

— Говорите прямо: душа, — перебила его Катарина.

— Хорошо. Ваша душа получила сильнейшие повреждения прежде, чем я сумел уничтожить ту Тварь. И мне пришлось с вами поделиться кусочком своей души. Это позволило вам быстрее восстановиться, всего за неделю вместо примерно полугода. Но эта частица, пока не преобразуется полностью, пока не растворится в вас без остатка, будет стремиться к воссоединению с целым. Отсюда и ваше влечение. Думаю, через пару-тройку недель оно и вовсе сойдёт на нет. И поверьте, я не знал этих нюансов в тот момент, когда бился с Тварью. Разобраться смог намного позже. Иначе ещё подумал бы, стоит ли вмешиваться таким образом.

— Да, — кивнула девушка, — это всё объясняет. Но мне, если честно, жаль, что это всё же была не любовь. Тем более, что ваша подруга, Маша, она вас любит. Это совершенно точно, ведь во мне ещё есть небольшая частичка вашей души. Но как вы сумели обходиться без части себя?

— Легко. Душа, дорогая Катарина, очень интересная штука. И если делишься ею с достойными людьми, она от этого лишь становится больше. Но взамен появляется такая вот связь. Пусть временная, но всё же.

— Спасибо вам, Иван, — улыбнулась барышня. — И за то, что вы меня спасли, и за то, что поделились душой, и за сегодняшнее объяснение. Вы знаете, мне сейчас стало удивительно легко, будто бы с плеч упал тяжелый-претяжелый груз. Я думаю, что найду способ отблагодарить вас за всё.

— Что вы… — начал Терентьев, но тут музыка окончилась, и настало время вести девушку под строгий присмотр отца.