Глава 2

Глава 2

Но как бы я не корячилась, красиво не вышло.

Я ухватилась за ручку, поставила ногу на подножку, платье натянулось на бедрах, рюкзак потянул назад, и в какой-то момент я зависла между землей и салоном, как пышная чайка в состоянии глубокого сомнения. Михаил молча подставил ладонь мне под локоть. Ладонь у него была большая, горячая, крепкая, и от этого неожиданного касания мое сделало маленький глупый кульбит.

— Спасибо, — пробормотала я, кое-как усаживаясь и стараясь не думать, что только что мой руководитель практики фактически впихнул меня в свою машину как мешок с комбикормом, пусть и очень вежливо.

— Пристегнитесь, — сказал он, садясь за руль.

Я пристегнулась, проверила рюкзак у ног, потом полезла в боковой карман, чтобы убедиться, что дневник практики на месте. Нашла. Закрыла. Через минуту проверила снова. Ну мало ли, вдруг дневник за это время решил начать самостоятельную жизнь и ушел подальше от моего позора.

Михаил завел машину, и мы выехали с остановки на дорогу, уходящую между домами. Деревня поплыла мимо: заборы, куры, мальчишка на велосипеде, женщина с тазом полным белья, старик на лавочке, который проводил нас таким взглядом, будто уже придумал обо мне три версии и одну оставил на вечер для соседей.

Я пыталась ехать молча и казаться взрослой и серьезной.

Не получалось.

— Вы не волнуйтесь, Михаил Анатольевич, я очень ответственная девушка. Я понимаю, что практика — это не каникулы, хотя деревня, конечно, очень красивая, и воздух такой свежий, и вообще у вас здесь… просторно. Я теорию проходила, у нас был курс по пчеловодству, основы, болезни пчел, медоносная база, технология содержания, правда, на живой пасеке я пока не работала, но я быстро учусь и в целом не паникую, если мне заранее объяснить, чего не лучше трогать руками.

— Я вижу, — сказал он, глядя на дорогу.

— Правда?

— Вы уже три раза проверили, на месте ли дневник практики.

Я посмотрела на рюкзак. Потом на него. Потом снова на рюкзак, потому что предательство всегда приходит оттуда, где хранишь самое важное.

— Это не тревожность. Это профессионализм.

— Хорошо, — согласился он так серьезно, что я не сразу поняла, это он сейчас смеется он надо мной или действительно говорит это серьезно. — Профессионализм нам пригодится. На пасеке надо внимательно слушать, смотреть по сторонам и под ноги, и не делать резких движений.

— Слушать я умею, смотреть тоже, а вот с резкими движениями сложнее, я иногда эмоционально жестикулирую, но я готова работать над собой. А пчелы сильно обижаются на эмоциональных людей?

— Пчелы обижаются на запах страха, пота и одеколона.

Я замерла. Жара тут же напомнила, что пот теперь неотъемлемая часть меня.

— То есть я уже в зоне риска?

Он даже усмехнулся.

— Пока нет. Но сладкое из рюкзака лучше в домике не оставлять открытым, а то толпой налетят.

— А если это стратегический запас?

— Тогда тем более.

После этой фразы мне стало легче. Михаил Анатольевич Медвежич все еще был огромный, бородатый и способный, кажется, взглядом останавливать лосей, но в нем нашлось место для юмора, пусть и сухого. Я таких людей уважала. С ними страшно первые пять минут, потом привыкаешь и начинаешь понимать их.

По дороге он рассказал, что хозяйство у него за деревней, ближе к лесу; кроме пасеки есть несколько домиков отдыха, баня, маленькая лавка с медом и травяными сборами, иногда приезжают туристы, иногда школьники на экскурсии, иногда такие студенты, как я. На словах «такие студенты» я чуть напряглась, но он не уточнил, «такие» это хорошие или бедовые, поэтому решила записать себя в перспективные.

Вскоре из-за поворота показалась и сама усадьба Медвежича.

Я обалдела.

Это был большой деревянный дом с широкой верандой. Он стоял на пригорке, темные бревна блестели на солнце, окна были с резными наличниками, рядом белели дорожки из утрамбованного гравия. Ниже, ближе к поляне, располагались гостевые домики — небольшие, аккуратные, с крылечками, и цветочными ящиками. Слева виднелась баня, от нее пахло сухим деревом и березовыми вениками, справа — длинный сарай или склад, дальше — пасека: ряды разноцветных ульев, с ровными крышками, вокруг которых лениво кружили пчелы. За всем этим стоял высокий, густой лес, и казалось, что он наблюдает за хозяйством не хуже любого сторожа.

Я открыла рот, потом закрыла, потом снова открыла, потому что слов у меня оказалось много, но все застряли где-то между восхищением и практическим ужасом.

— У вас тут… такое большое…

— Хозяйство, — подсказал Михаил, тормозя у дома.

— Да. Хозяйство. Я именно это и хотела сказать, просто мозг уже осматривать территорию без меня.

Он вышел первым, забрал мой чемодан, а я, помня опыт посадки в машину, теперь слезала осторожно, боком, с достоинством, которое держалось на честном слове и ручке двери. Земля под ногами была сухая, теплая, пахла травой и пылью. Я уже хотела спросить, куда идти, когда из-за угла дома раздался громкий радостный лай.

И на нас уже летело нечто черное, лохматое и размером примерно с мою академическую задолженность по физкультуре. Собака неслась как ненормальная, язык набок, хвост трубой, глаза счастливые, пасть открыта. Возможно, она просто хотела познакомиться. Возможно, в ее культуре знакомство начиналось с поглощения практикантки целиком. Проверять я не стала.

Я взвизгнула и рванула к ближайшему надежному объекту. Надежным объектом оказался Михаил Анатольевич. Я спряталась за него так быстро, что сама удивилась своей спортивной форме, уткнулась носом ему между лопаток и вцепилась пальцами в его рубашку. Под ладонями оказалась живая теплая спина, крепкая, как стена, и я на миг забыла про собаку, потому что мой нос сообщил мозгу, что от руководителя практики пахнет солнцем, цветами и сладким медом. Мозг попросил нос заткнуться.

— Палкан, — спокойно сказал Михаил, даже не пошевелившись, — не позорь хозяина. Девушка приехала учиться, а ты ее заставляешь уже мысленно завещание писать.

Пес затормозил в полуметре от нас, сел, продолжая радостно подметать землю пушистым хвостом. Я осторожно выглянула из-за Михаила. Палкан был огромный, спору нет, но морда у него оказалась добродушная, лохматая, с умными глазами и выражением: «Ну чего ты, я же просто хотел облизать тебя от радости, и вообще я нежный цветочек». Цветочек весом с годовалого теленка.

— Он не кусается? — спросила я, продолжая держаться за рубашку Михаила и делая вид, что это у меня такая техника безопасности.

— Без команды нет. Не бойся, он добрый пес.

Михаил повернул голову, и я поняла, что все еще стою к нему почти вплотную, а пальцы продолжают сминать его рубашку.

Я тут же смутилась, отпустила его и отступила на шаг, запнулась о собственный чемодан и чудом не села прямо на задницу. Палкан воспользовался моментом, подошел ближе и ткнулся мокрым носом мне в ладонь. Нос был холодный, дружелюбный, совершенно без признаков людоедства. Я выдохнула, осторожно почесала его за ухом.

— Ладно, Палкан. Мир. Но больше так не делай, у меня сердце одно, и оно уже учебной частью потрепанное.

Палкан довольно тявкнул, будто все понял, и потрусил рядом, пока Михаил вел меня к одному из гостевых домиков. Мы прошли мимо веранды, где на столе стояли пустые кружки и пучки сушеной травы, мимо лавки с вывеской «Мед. Свечи. Травы», мимо поленницы, сложенной так ровно, что мне стало стыдно за свой шкаф в общежитии.

Михаил двигался по этому двору уверенно, было видно, что он знает здесь каждую доску, каждую тропинку, и как какая калитка скрипит. Я рядом с ним чувствовала себя немного смешной, дикой, городской. Это немного щекотало мое самолюбие. Очень хотелось доказать, что Пчелкина к пчелам прибыла не зря.

Домик для меня оказался маленький, светлый, с крыльцом на две ступеньки, деревянной дверью и занавесками в красную клеточку. Внутри пахло сухими травами, свежим бельем и чистыми досками. Одна комната, кровать у окна, стол, стул, небольшой шкаф, полка, умывальник в углу, а на столе — баночка меда с ложкой, будто кто-то заранее знал, где у меня кнопка доверия к миру. Я поставила рюкзак на пол, провела ладонью по покрывалу, посмотрела в окно: оттуда виднелись цветы, край пасеки и кусочек леса.

— Удобства в отдельном блоке за домиками, — объяснил Михаил, занося чемодан. — Душ, туалет, стиральная машина. Горячая вода есть. Завтрак в восемь, обед по работе, ужин обычно на веранде, если погода хорошая. Сегодня отдохнете с дороги, завтра начнем с осмотра хозяйства и инструктажа.

— Я готова начать хоть сегодня, — сказала я бодро, а ноги в этот момент тихо сообщили, что они со мной не согласны и вообще мечтают лечь отдыхать отдельно от остального тела.

Михаил посмотрел на меня, потом на чемодан, потом снова на меня.

— Сегодня — ужин, душ и сон. Практика от вас никуда не убежит.

— Пчелы, надеюсь, тоже.

— Пчелы тем более.

Он оставил меня распаковывать вещи и вышел, прикрыв дверь. Я осталась стоять посреди домика, прислушиваясь к звукам природы: жужжание пасеки, далекий лай Палкана, шорох травы, скрип дерева под солнцем. В животе заурчало. Видимо, все мои переживания ушли в энергию, а энергия попросила компенсацию.

Я открыла рюкзак, достала дневник практики, положила его на стол как символ серьезности. Потом достала методичку. Потом шоколадки и карамельки, чтобы спрятать их в тумбочку. Потом взгляд сам собой зацепился за баночку меда. Небольшую такую, аккуратную, с янтарным свечением внутри. На крышке была бумажная этикетка: «Липовый. д. Медяницы».

Провокация чистой воды.

Я сказала себе, что просто попробую. В научных целях, совсем чуть-чуть. Все-таки я студентка аграрного университета, мне нужно понимать органолептические свойства продукта, вкусовой профиль, аромат, консистенцию и еще что-нибудь умное, что можно потом вписать в дневник. Открыла банку. Запах у меда был теплый, цветочный, густой, с легкой мятной прохладой где-то в глубине. Я зачерпнула немного, совсем чуть-чуть и отправила в рот.

Через минуту я сидела на стуле. Через две стояла у окна. Через пять поняла, что дегустация приобрела характер личных отношений. Мед был такой, что хотелось закрыть глаза и простить миру все его трудности. Я ела маленькими порциями, обещая себе, что вот эта ложка точно последняя. Потом еще одна, контрольная. Потом сравнительная, потому что предыдущая могла дать необъективный результат. Потом я обнаружила, что уровень меда в банке заметно снизился, а моя совесть сидит где-то в углу и делает вид, что мы незнакомы.

Именно в этот момент в дверь постучали.

Я дернулась так, что ложка звякнула о край банки. На пороге стоял Михаил Анатольевич. Он спросил, можно ли войти, и этим спас остатки моей веры в приличных огромных мужчин. Я успела только поставить банку на стол, но ложка осталась у меня в руке, а на губах, кажется, блестело убедительное доказательство преступления.

— Ужин через десять минут, — сказал он и замолчал, посмотрел на банку, потом на меня.

Я тоже посмотрела на банку. Там осталась треть. Ну ладно, почти треть. Если быть оптимистом и немного наклонить банку вперед.

— Пчелкина, — произнес Михаил Анатольевич спокойно, но в его голосе слышались смешинки, — я смотрю, вы уже начали практику?

Я выпрямилась, сжала ложку, нацепила на себя вид бурной научной деятельности и бойко проскандировала:

— Дегустационная часть пошла успешно!