Глава 3

Глава 3

Михаил

— Дегустационная часть пошла успешно! — Бойко отрапортовала девушка.

Я посмотрел на Пчелкину, потом на банку липового, которую тетя Зоя утром поставила в домик «для приятного знакомства с хозяйством», потом снова на Пчелкину. На верхней губе у нее блестела тонкая янтарная полоска, щеки горели, небесно-голубые глаза смотрели одновременно виновато, упрямо и с такой честной надеждой, что я должен сейчас понять ее научный подход, что внутри меня медведь довольно фыркнул.

Наша.

Я сжал пальцы на дверном косяке. Очень вовремя успел проконтролировать себя. Потому что, рука сама уже потянулась, чтобы стереть с ее губ мед и сказать ей на ушко что-нибудь такое, после чего любой приличный мужчина должен сделать предложение руки и сердца.

Она студентка у меня на практике, напомнил я себе, глядя на ее растрепанные после дороги светлые волосы, мягкое лицо, на платье в мелкий цветочек, которое мило обтягивало ее круглые плечи и пышную фигурку, при этом совсем небольшую рядом с моими дверными проемами, сделанными, как любила говорить Зоя, «под хозяина, чтоб лоб не отбивал».

Студентка. Приехала на практику. На месяц. У нее дневник, методичка, чемодан и, судя по скорости исчезновения липового меда, серьезные намерения в отношении моих запасов.

Наша студентка, поправил зверь, и от его довольства у меня между лопаток прокатилась горячая тяжелая волна. На месяц, добавил я уже злее, чем требовалось. Продлим, совершенно спокойно решил медведь.

— Успешно, значит, — сказал я вслух, стараясь, чтобы голос остался нормальным, хозяйским, без хрипа. — Хорошо. Только под ужин оставьте местечко, Елена Вячеславовна. Тетя Зоя обидится, если вы придете к столу сытая.

Пчелкина тут же выпрямилась, отчего ложка в ее руке снова звякнула о банку, а я поймал себя на том, что смотрю, как поднимается и опускается ее грудь под тонкой тканью платья. Увел взгляд на окно. Очень полезная вещь окно, когда мужчина в двадцать восемь лет внезапно теряет остатки воспитания из-за молоденькой девушки, которая ест мед ложкой и делает вид, что это часть учебного процесса.

— Я еще не сытая, — заявила она, быстро закрывая банку крышкой. — Я, можно сказать, просто подготовила вкусовые рецепторы к местной кухне. Чтобы не было культурного шока. Вдруг у вас тут, например, суп из хвои и котлеты из шишек.

— Котлеты сегодня обычные. Из мяса.

— Прекрасно. Я мясо уважаю. И котлеты. Но и мед я тоже очень люблю.

Она посмотрела на свои пальцы, на которых осталась капля меда, и так искренне вздохнула, что медведь внутри меня поднял морду и потребовал немедленно принести ей еще одну банку. При чем самую большую. Я мысленно пнул зверя под зад. Он обиделся. Ненадолго, потому что Пчелкина облизнула палец, снова смутилась, а зверь уже был готов отдать ей ключи от склада.

— Руки помыть не забудьте, Пчелкина, — сказал я и отступил от двери, пока в голову не начали лезть неприличные мысли. — Веранда справа от большого дома. Жду вас через десять минут.

— Я не опоздаю, — пообещала она серьезно и тут же добавила: — Если конечно не заблужусь. У вас тут хозяйство такое, что можно уйти на ужин, а вернуться с дипломом по топографии.

— Палкана позовите, проводит.

— Михаил Анатольевич, я пока с вашим Палканом на стадии дипломатического признания границ.

— Тогда выходите, я подожду.

Она посмотрела на меня с удивлением, будто никто раньше не предлагал ей просто подождать, пока она приведет себя в порядок. И от этого взгляда у меня внутри что-то неприятно, по-мужски, сжалось. Наша, снова сказал зверь, на этот раз тише. Будем беречь.

Я закрыл дверь и остался на крыльце ее домика, слушая, как внутри тихо заскрипели половицы, потекла вода в умывальнике, как она что-то проворчала себе под нос, кажется, про мед и отсутствие силы воли.

Солнце клонилось к лесу, пасека гудела ровно, рабочие пчелы тянулись к ульям, на дальней дорожке Палкан улегся пузом к верху. В любой другой, нормальный день я бы сейчас пошел проверил поилки, посмотрел бы, закрыты ли рамки в мастерской, зашел бы на склад, где Федя оставил инструмент, хотя я три раза говорил, что у инструмента должно быть свое место. Но день уже давно перестал быть нормальным. С той секунды, как на остановке из старого автобуса вывалилась светлая, круглая, взъерошенная девушка с испуганной решимостью в глазах цвета неба.

Университет прислал запрос, куратор позвонил, и просил принять на практику хорошую девочку, ответственную. Только вот в деревне никогда не жила, «вы там уж присмотрите, Михаил Анатольевич». Я и собирался присмотреть. Показать пасеку, дать простые задания, научить не махать руками возле ульев, подписать характеристику, отправить обратно.

Все четко и по делу. Как и вся моя жизнь последние годы: дом, пчелы, домики, туристы, заказы, лес, редкие выезды в район, вечерами чай с медом, рыбалка и баня по выходным. Медведю хватало леса, мне хватало работы.

А потом она подняла на меня глаза на остановке, и зверь во мне сел на зад.

И выдал всего одно слово, от которого у меня земля под ногами стала мягкой.

Наша.

Дверь заскрипела, Пчелкина вышла наружу уже без ложки, с влажными руками, розовощекая, немного растрепанная и очень старающаяся выглядеть собранной. Рюкзак она оставила в домике, но дневник практики каким-то прихватила с собой, будто собиралась за ужином протоколировать вкус котлет.

— Вы с дневником есть будете? — спросил я, не удержавшись.

Она прижала тетрадь покрепче и вздернула подбородок.

— А вдруг вы скажете что-то важное? Я потом забуду, а это уже минус к профессионализму.

— За ужином обычно просят передать соль.

— Соль тоже важный ресурс. Без нее сельское хозяйство страдает морально.

На это я все-таки улыбнулся. Она заметила и сразу расправила плечи, как будто маленькая победа над моей суровостью придала ей сил. Пошла рядом по дорожке, стараясь не отставать, но я все равно замедлил шаг. С ней приходилось иначе соизмерять мир. Мои дорожки, ступеньки, пикап, высота крыльца, даже темп ходьбы внезапно сделались грубоватыми, рассчитанными на меня и моих мужиков, а не на эту мягкую светлую девушку.

На веранде нас уже ждала тетя Зоя. Зоей Ивановной ее называли только приезжие, местные быстро понимали, что с этой женщиной лучше сразу по-семейному. Невысокая, круглая, в цветастом переднике, она руководила кухней, постельным бельем, туристическими завтраками, моим рационом и, по ее собственным словам, «остатками твоего холостяцкого благоразумия, Мишка». Сейчас она расставляла тарелки и делала вид, что совсем не смотрит на Пчелкину так, будто уже записывает ее в домовую книгу.

— Вот и практиканточка наша, — протянула Зоя, вытирая руки о полотенце. — Лена, значит? Садись, милая, садись. С дороги-то небось желудок к позвоночнику прилип, автобус у нас такой, что после него даже худые есть просят, а ты девка хорошая, дородная, тебе голодной ходить вообще вредно.

Пчелкина растерянно моргнула, потом неожиданно улыбнулась широко и благодарно. Многие женщины после такого «девка хорошая» напряглись бы, услышали бы намек на пышную фигуру, и после вообще бы объявили говорящего врагом номер один. А она, кажется, уловила главное: Зоя кормила не из жалости, а по хозяйскому закону — приехал человек, значит, за стол, и чтоб тарелка пустой осталась.

— Спасибо, я уже немного подготовилась, — призналась Лена, садясь на лавку и аккуратно поправляя платье на коленях. — Мед в домике оказался ну-у очень вкусным!

— Ага, — Зоя метнула на меня лукавый взгляд. — Я как знала, что надо большую банку ставить. Михаил Анатольевич, гляжу, не один вы теперь липовым медом наслаждаться будете. Так что, начинайте прятать свои запасы получше.

Пчелкина мгновенно покраснела до кончиков ушей, а я сделал глоток воды, пряча глаза. Зверь внутри зарычал на слово «прятать», потому что прятать от нее он ничего не хотел. Наоборот, мерзавец уже мысленно показывал ей полку в кладовой, где у меня стояли личные банки липового и позднего цветочного, густого, темного меда, который я никому не давал, кроме детей на экскурсиях, и то по чайной ложке.

— Зоя, — сказал я предупреждающе.

— А что Зоя? — совершенно невинно спросила она, ставя перед Леной тарелку с картошкой, котлетами и салатом из огурцов. — Я за хозяйство переживаю. У нас практикантка с хорошим аппетитом, а это хорошо. Плохие люди с аппетитом не едят, они клюют салатик как птички и всем настроение портят.

Лена взяла вилку, но сначала посмотрела на меня, будто спрашивала разрешения. Это было совсем лишнее. Непривычно даже. У меня за столом ели все: работники, туристы, соседи, школьники после экскурсий, Фрол Самсонович, когда приходил поинтересоваться как дела и «случайно» оказывался к обеду. Но ее взгляд почему-то зацепил сильнее, чем должен был. Я кивнул.

— Ешьте, Пчелкина. Завтра день длинный.

Она ела с удовольствием, без жеманства, но аккуратно, хвалила Зоины котлеты так искренне, что та расцвела и тут же подложила ей еще. Лена попыталась отказаться из вежливости, потом сдалась, но с таким лицом, будто совершает подвиг во имя сельского хозяйства. Я наблюдал, как она пьет травяной чай маленькими глотками, морщит нос, потому что горячо, потом добавляет в чашку мед. Одну ложку. Задумывается. Добавляет вторую и третью. Смотрит на меня, ловит мой взгляд и виновато улыбается.

— Это для иммунитета полезно, — сказала она.

— Конечно.

— И от стресса.

— Разумеется.

— И вообще после дороги организм требует поддержки.

— Организм у вас очень разумный, его обязательно нужно поддерживать.

Она фыркнула в чашку, Зоя тихо хмыкнула у печки, а медведь внутри меня окончательно укрепился во мнении, что практикантку надо кормить. Часто. Много. Сладким. Я даже рот открыл, чтобы сказать, что завтра покажу ей разные сорта, но вовремя прикусил язык. Руководитель практики, напомнил я себе. Спокойный. Взрослый. Не помешанный на пышных голубоглазых студентках.

После ужина я собирался отправить ее отдыхать, но Пчелкина сама попросила показать хотя бы «что где находится, чтобы утром не заблудиться». Зоя тут же подняла брови, а я согласился, потому что отказать, когда она смотрела так серьезно и уже держала дневник наготове, оказалось сложнее, чем перетащить полный медогонный бак.

Мы прошли сначала к мастерской и складу. Я показал, где лежат рамки, где вощина и инструмент, куда без меня входить не стоит. Она записывала все старательно, кусая кончик ручки, и от этого простого движения у меня в голове начинался беспорядок. Я рассказывал про защитные костюмы, про дымарь и щетки, про ящики для переноски рамок, а она слушала, хмурилась, задавала вопросы и каждый раз поднимала на меня глаза так, будто я объяснял ей устройство вселенной.

— А дымарь, — сказала она, когда я снял его с полки и показал, как открывается крышка, — это чтобы пчелы подумали, что шашлыки начались?

Я замер. Потом медленно посмотрел на нее. Она держалась серьезно, но в глазах уже плясали бесята.

— Нет.

— Жаль. Я бы поверила. У меня, например, при запахе дыма сразу мысль: где-то там еда и меня почему-то не позвали.

— Дым успокаивает пчел. Им кажется, что возможен пожар, они набирают мед в зобик и становятся менее склонны к защите улья.

Она быстро записала, потом добавила на полях что-то свое. Я вытянул шею, чтобы посмотреть.

— Вы что там написали?

Она прикрыла дневник ладонью и подняла на меня невинные глаза-озера.

— Ээм… кое-что очень научное.

— Пчелкина.

— «Пчелы тоже заедают стресс», — призналась она после паузы. — Это поможет мне запомнить.

Я отвернулся к полке, потому что улыбку спрятать уже не получалось. Зверь довольно урчал. Ему нравилось все: ее голос, ее запах: смесь меда, дороги, травяного мыла и живого волнения; нравилось, как она прижимает дневник к груди и не боится выглядеть смешной; как делает шаг ближе, когда что-то интересно, а потом сама же вспоминает про дистанцию и отступает.

Дальше я повел ее к домикам отдыха. Она шла рядом, чуть запыхавшись после подъема на пригорок, но упрямо не просила замедлиться. Я и так замедлялся. Показывал «Липу», «Кедр», «Рябину», маленький домик «Синичка» у забора, где обычно селили одиночных гостей. Объяснил, где ключи, где журнал заселения, где запасное белье. Она слушала внимательно, но в какой-то момент прищурилась на таблички.

— А если я перепутаю «Липу» и «Рябину»? Они похожи.

— Не перепутаете. У «Липы» крыльцо шире, у «Рябины» красный наличник.

— Михаил Анатольевич, вы говорите с человеком, который в первом семестре перепутал аудиторию и двадцать минут сидел на лекции по ветеринарной хирургии. Я поняла, что ошиблась, только когда преподаватель сказал «разрез».

— Я тебя понял, — сказал я. — Завтра же сделаю табличку на каждый домик.

Она посмотрела на меня почти благодарно, и я поймал странное удовлетворение от простой мысли: ей так будет удобнее. Все. Никакой великой романтики. Просто сделать таблички. Поставить табурет в кладовку, потому что до верхней полки она не достанет. Проверить, не скрипит ли ступенька в ее домике. Положить завтра к чаю свежие булочки, если Зоя испечет. Медведь внутри одобрял каждую мелочь так рьяно, что становилось неловко перед самим собой.

Мы уже возвращались к веранде, когда на двор въехала серая легковушка. Я узнал номер не сразу, но потом вспомнил: семейная пара из Тальска, бронировали «Липу» на две ночи, просили поздний заезд, потом переносили время. Обычно такими гостями занималась Зоя или я, но Лена оживилась мгновенно, будто увидела шанс применить только что полученные знания.

— Можно я помогу? — спросила она, подтягивая к груди дневник. — Ну, не одна, конечно. Под вашим чутким руководством. Мне же надо учиться не только пчеловодству, у вас хозяйство-то комплексное.

Я собирался сказать, что на сегодня хватит. Потом увидел ее лицо: усталое после дороги, раскрасневшееся, но такое решительное, что отказ прозвучал бы как недоверие. А недоверия к ней не было. Были опасения за ключи, гостей и мое душевное равновесие.

— Хорошо, — сказал я. — Только будь внимательна. Гостей надо заселить в «Липу». Ключ висит на доске с зеленым брелоком.

— Зеленый. «Липа». Я поняла.

Поняла она почти. Через пять минут очень вежливая пара с чемоданом стояла на пороге хозяйственного домика, где на столе лежали рамки, в углу сох старый самовар, а на лавке рядком стояли банки с воском. Мужчина сдержанно кашлял, женщина смотрела на Ленины горящие щеки, а Лена держала в руке ключ с зеленым брелоком, который, как выяснилось, относился к запасному замку на складе. Как он оказался на доске у гостевых, я потом отдельно поговорю с Федей. Очень спокойно поговорю. Возможно, с топором в руках, для наглядности.

— Михаил Анатольевич, — выдохнула Лена, когда я подошел. — Я, кажется, поселила людей в… производственную атмосферу.

— Вижу.

— Я сейчас все исправлю. Только вы не рычите, пожалуйста. У вас очень убедительно получается поругать даже когда вы молчите.

Гости прыснули. Я посмотрел на ее виноватые глаза, на прикушенную пухлую, розовую губу, и злость на путаницу рассыпалась, даже не собравшись. Ругать ее не хотелось. Она старалась, волновалась, брала на себя больше, чем надо, и в этом было столько живой, упрямой добросовестности, что я только забрал у нее связку, нашел нужный ключ и за десять минут переселил гостей туда, куда надо. Лена тем временем успела извиниться три раза, предложить чай, донести маленькую сумку женщины, чуть не споткнуться на крыльце «Липы» и снова извиниться.

Когда гости скрылись в домике, она осталась стоять посреди дорожки, опустив плечи. Вечер уже густел, золотой свет лежал на траве, пчелы почти успокоились, Палкан лениво наблюдал с крыльца большого дома. Лена провела ладонью по лбу, оставив на коже тонкую пыльную полоску, и вздохнула.

— Я правда могу лучше. Наверное, это звучит как начало масштабной катастрофы, но я правда могу. Я просто увидела людей, решила быть полезной, потом зеленый брелок, потом у меня в голове все как-то… зажужжало. Символично, да. На пасеке и зажужжало.

— Завтра не только табличку сделаю, но и подпишу ключи, — сказал я. — Крупно. И разными цветами. А сегодня хватит геройствовать.

Она подняла на меня свои огромные, красивые глаза.

— Вы не сердитесь?

— Нет.

— Совсем?

— Пчелкина, если бы я сердился каждый раз, когда в хозяйстве кто-то путает ключи, Федя уже жил бы в лесу.

Она улыбнулась, сначала осторожно, потом шире, и от этой улыбки медведь внутри меня опять разлегся довольный, как хозяин мира. Я проводил ее до домика, настоял, чтобы она оставила дневник и наконец пошла пить чай без записей, но она упросила дать ей кружку с собой. Через двадцать минут, когда я проверил ворота, закрыл мастерскую и вернулся по дорожке, она сидела на крыльце своего домика босиком, поджав под себя ноги. Платье сменилось на домашний сарафан, мягкий, светлый, на коленях у нее лежала кофта, волосы рассыпались по плечам, в одной руке кружка, в другой — ложка. На ступеньке рядом стояла та самая банка липового.

Я остановился у края дорожки. Она меня заметила не сразу. Смотрела на темнеющий лес, слушала пасеку, и лицо у нее было уже без дневного напряжения, открытое, уставшее, теплое. Щеки розовые после длинного и жаркого дня, губы чуть сладкие от меда, плечи расслабились. Маленькая светлая Пчелкина на моем крыльце, в моем дворе, среди моих ульев, и весь мир вдруг встал так ровно, что даже страшно стало.

Медведь тихо заурчал в груди.

Я понял две вещи: практику Пчелкиной я проведу так, что ее университет пришлет мне благодарственное письмо, грамоту и, возможно, еще троих студентов, которых я потом вежливо не возьму. И если она еще раз так улыбнется, я женюсь раньше, чем успею объяснить ей про оборотней.

Лена наконец обернулась, увидела меня и подняла ложку, будто ее опять застали на месте преступления.

— Михаил Анатольевич, я могу все объяснить.

— Дегустация продолжается?

— Контрольная. После стрессового заселения туристов вкусовые рецепторы могли измениться, мне нужно было проверить стабильность продукта.

— И как продукт?

Она посмотрела в банку, потом на меня, улыбнулась так, что у меня сердце вместе с медведем сделали счастливое сальто:

— Опасный. Совсем не хочется с ним расставаться.