Глава 4

Глава 4

Лена

— Опасный. Совсем не хочется с ним расставаться.

Я сказала это про мед.

Честное слово.

Про липовый, янтарный, наглый мед, который своей сладостью развращал студентку аграрного университета весь день. Но стоило словам сорваться с губ, как они повисли между мной и Михаилом Анатольевичем совсем иначе, гораздо теплее и двусмысленнее, чем я планировала.

Он стоял на дорожке и в вечернем свете и казался еще выше и шире, хотя куда еще шире то… Лицо у него было спокойное, только одна бровь взлетела вверх. А я сидела на крыльце и понимала, что иногда язык надо держать за зубами хотя бы ради собственной нервной системы.

— Да, с медом надо быть осторожнее, — произнес он наконец ровным голосом, только где-то внизу прокатилось что-то хриплое, будто деревянная дверь открылась в старом амбаре. — Вызывает быстрое привыкание.

— Я сильная, — заявила я, хотя практически пустая банка липового меда, съеденная за два подхода, намекала, что сила моя носит выборочный характер. — Могу в любой момент остановиться. Просто не вижу причин портить научное исследование преждевременными выводами.

Михаил Анатольевич продолжал смотреть на меня своими карими, как теплая карамель глазами. Вроде бы спокойно смотрел, без липкости, когда мужчина оценивает тебя по частям и ты сразу начинаешь мысленно натягивать кофту до колен.

У Медвежича же взгляд был хоть и тяжелый, но внимательный, теплый и какой-то хозяйский, будто он не разглядывал мои круглые плечи, босые ноги и сарафан, натянувшийся на бедрах после ужина, а проверял, не мерзну ли я, удобно ли мне сидится, не обидел ли меня кто за день и не пора ли принести еще чаю.

Я совершенно не понимала как реагировать на этот взгляд. С грубым вниманием я знала, что делать: закатить глаза, поставить человека на место, уйти. А тут хотелось поправить волосы, втянуть живот, потом плюнуть на живот, потому что втягивать его после Зоиных котлет было вредно для здоровья, и одновременно спросить, правда ли завтра можно на пасеку.

— Вам завтра рано вставать, — сказал он, отступая на шаг. — В восемь завтрак, в половине девятого инструктаж. На пасеку в платье не ходите. И босиком тоже.

Я посмотрела на свои ноги, на ступеньку, на траву перед крыльцом, потом подняла ложку, как указку.

— Я вообще-то в домике. Здесь дресс-код свободный. И потом, босиком ходить даже полезно. Заземление, контакт с природой, мягкая адаптация городской студентки к сельской среде.

— О, муравьи очень любят голые пятки адаптирующихся студенток.

— Признаю, это сильный аргумент. Никаких голых пяток.

Михаил удовлетворенно кивнул и развернулся по направлению к дому. Палкан, до этого лежавший у дорожки черным лохматым ковриком, поднял голову, проводил хозяина взглядом и лениво перевалил хвост. Я посидела еще минуту, дослушивая вечер: пасека гудела мягко, как большой сонный самовар, где-то в траве щелкали кузнечики, из кухонной части большого дома доносился Зоин голос, она, кажется, кого-то ругала за неубранную кастрюлю, и ругань эта была такая домашняя, что мне внезапно стало уютно до глупости. Я закрутила крышку на банке, облизала ложку из последних сил научного интереса и пошла спать, мысленно обещая себе завтра вести себя образцово.

Утро началось с того, что я проснулась от истеричных криков петуха, который где-то за забором решил сообщить всему миру, что он встал и теперь все обязаны страдать.

Я открыла глаза, уставилась в деревянный потолок и первое мгновение не поняла, где это я. Потом пахнуло травами с полки, чистым бельем, чуть-чуть медом, и память вернулась: Медяницы, практика, Медвежич, Палкан, пчелы, позорное заселение туристов в хозяйственный домик и моя блестящая карьера дегустатора липового меда.

Я села на кровати, сразу ощутив как отзывается вчерашняя дорога в пояснице и ногах. За окном стоял такой свежий, солнечный, наглый летний свет, что в городе за него взяли бы деньги как за услугу повышенного качества. Я спустила ноги на пол, нащупала тапки и пошла к чемодану с решимостью стать лучшей практиканткой в истории аграрного университета. Лучшей, полезной, собранной, слегка загорелой к концу месяца и желательно без укусов в тех местах, о которых потом неудобно будет рассказывать подружкам.

Первым я достала светлое платье. Красивое, легкое, с мелкими цветочками, которое дома показалось мне идеальным для деревни. Я даже успела надеть его, завязать волосы лентой, покрутиться перед маленьким зеркалом на стене и подумать, что выгляжу мило и свежо. Потом взгляд упал на резиновые сапоги в углу, панамку и методичку с разделом «Правила поведения на пасеке», и здравый смысл, который обычно просыпается у меня поздно, хлопнул ладонью по столу. На пасеку в этом платье можно было идти только в одном случае: если цель практики — проверить, как быстро ткань цепляется за все живое и неживое, а студентка начинает жалеть о выборе жизненного пути.

Я сначала надела футболку и джинсы. Но джинсы после вчерашнего ужина и баночки меда сели на меня как-то странно. Потом я достала сарафан, надела поверх футболки, посмотрела в зеркало, нахмурилась, добавила кроссовки, сняла ленту, собрала волосы в хвост, надела панамку, сняла панамку, потому что с ней стала похожа на грибника-любителя, снова надела, потому что солнце не спрашивает, кто там на кого похож. В итоге вышла из домика в комплекте, который я про себя назвала «практично и симпатично, если смотреть с любовью».

Михаил Анатольевич ждал у веранды с кружкой чая в руке. Рядом стоял Палкан и смотрел на меня так, будто вчерашняя дипломатия уже перешла в стадию дружеского контроля. Медвежич окинул взглядом мои кроссовки, сарафан, футболку, панамку, потом почему-то задержался на моем лице. Я моментально вспомнила, что утром не накрасилась, только умылась холодной водой, от которой щеки стали розовыми, и решила, что может это и к лучшему: вдруг пчелам не нравится декоративная косметика.

— Удобно тебе так? — спросил он.

— Почти.

— Что значит почти?

— Красота требует адаптации, — сказала я и расправила сарафан на животе, потому что он чуть собрался складкой. — Я, между прочим, долго выбирала между «готова к практике» и «меня покусали пчелы еще до практики». Победил компромисс.

Он хмыкнул в кружку, а тетя Зоя из кухни крикнула, что компромиссы за столом остывают. На завтрак была каша, яйца, творог со сметаной и, конечно, мед. После вчерашнего медожорства я решила держаться скромно. Очень скромно.

Съела всего одну ложечку.

Потом еще половинку, потому что каши было много, а с медом она была вкуснее. Потом Зоя сама поставила передо мной розетку с каким-то светлым медом и сказала, что «студентке для хорошей работы мозгов надо есть сладкое», и я перестала сопротивляться, раз уж старшие велят.

Михаил ел молча, но я заметила, как он сам положил себе мед в чай, потом еще в творог, потом маленькой ложкой снял каплю с края розетки.

Сладкоежка!

Вот оно! Важное знание, которое в дневник практики не впишешь, но для общей картины хозяйства оно бесценно.

После завтрака началось настоящее веселье. Михаил выдал мне защитную сетку, перчатки и плотную куртку, объяснил, как застегивать, где не оставлять щелей и почему на пасеке лучше не размахивать руками, даже если пчела решила посмотреть тебе прямо в душу. Я слушала, кивала, старалась выглядеть серьезной. Но сетка зацепилась за хвост, потом за сережку, потом я едва не сунула лицо в рукав, пока Михаил не вздохнул и не подошел ближе.

— Давайте я, — сказал он, протягивая руки. — Иначе вы до ульев не доойдете.

— Я справлюсь. У нас в университете была лабораторная по средствам защиты.

— С пчеловодной сеткой?

— С халатами. Но принцип похожий: главное — не запутаться и сохранить лицо перед группой.

— Здесь группа — это я и Палкан.

— Вот поэтому лицо сохранить еще важнее.

Он все же помог. Встал передо мной, такой большой, что солнце за его плечом на секунду исчезло, осторожно расправил сетку, поправил край у виска, провел пальцами по застежке у воротника. Его рука не касалась кожи, только ткани, но я вдруг перестала понимать, куда девать глаза. Вблизи он пах не просто деревом и дымом, как вчера, а еще чем-то теплым, медовым, мужским, от чего организм решил, что сегодня у него дополнительные учебные задачи. Я уставилась на пуговицу у него на рубашке, потом на ремешок через плечо, потом поняла, что это тоже сомнительный маршрут для взгляда, и выбрала безопасный вариант — смотреть на пчеловодную перчатку в своей руке.

— Перчатки, — напомнил Михаил.

— Да, конечно. Перчатки. Я как раз думала о них. И только о них.