Глава 5

Глава 5

Я так переволновалсь, что умудрилась надеть задом наперед, потом поправила, потом поняла, что руки трясутся и успокаиваться несобираются. Медвежич молчал, но глаза у него смеялись.

К ульям мы подошли медленно. Грозное жужжание окружило нас со всех сторон. У меня разом проснулись страх, азарт и желание написать маме смску «если что, я умерла среди пчел, зато поработала по специальности».

Он говорил спокойно, и от этого становилось легче. Его голос вообще странно действовал на пчел, людей и, как выяснилось, на меня: рядом с ним даже открытый улей казался не началом моего героического конца, а частью нормальной рабочей жизни, где все знают свои обязанности, кроме одной практикантки.

Я рискнула наклониться ближе, посмотреть на соты и блеск меда в ячейках. Это было красиво. Воск пах теплом, дымарь отдавал сухой травой, пчелы двигались по рамке густой живой волной, и я уже почти почувствовала себя причастной к великому, когда одна особо любознательная пчела каким-то невозможным образом не просто села на сетку, а юркнула под нее. И села мне на нос.

Мир остановился. Сначала я даже не поверила, что это правда, потому что сетка, между прочим, должна была защищать, а не работать гостеприимной дверью для полосатых медовых хищников. Но пчела сидела именно на моем носу и щекотала меня своими тонкими лапками. Я замерла так резко, что у меня свело плечи, а спина стала прямой, как у студентки перед деканом. Нос тут же зачесался. Даже не просто зачесался, а решил устроить прощальный концерт. Потому что нос — орган с дурным характером: стоит на него сесть представительнице вида, способного ужалить тебя в центр лица, как он внезапно вспоминает все зудящие возможности, выданные природой.

— Михаил Анатольевич, — прошептала я, стараясь не шевелить губами, носом, глазами и вообще ничем, что могло бы испортить мне внешность на ближайшие пару недель. — У меня внутри гость. И мне кажется, она настроена не очень дружелюбно.

Он повернулся, увидел, и вмиг стал таким собранным, что я почему-то перестала даже моргать. Михаил поставил рамку на место, коротко велел мне не двигаться и подошел ближе. Настолько близко, что через сетку и собственное косоглазие на пчеле я заметила золотистую пыль на его рукаве, темные волоски на запястье, спокойную складку у рта и карамельные, теплые, с янтарными искрами на солнце, глаза. В них хотелось смотреть вместо дневника практики, отчета, методички и всего аграрного университета вместе взятого.

— Дышите ровно, Пчелкина, — сказал он тихо, наклоняясь ко мне. — Она залетела снизу, сетка у воротника чуть отошла. Сейчас выпущу. Только не дергайтесь, не пытайтесь ее сдуть и не смотрите на меня так, будто я сейчас буду проводить хирургическую операцию на вашем носу.

— А что, нет? — прошептала я почти без звука. — Я уже мысленно подписала согласие на вмешательство. Только предупредите маму, что я до самой смерти держалась как герой.

— Вы не умрете. Максимум, получите зачет по выдержке.

— Мне бы зачет без отека на лице. У меня лицо одно, запасного университет не выдавал.

Он поднял руку, осторожно придержал край моей сетки у подбородка и другой рукой медленно ослабил застежку на вороте. Я стояла как вкопанная, хотя внутри у меня все носилось кругами, размахивая белым флагом. Его пальцы работали аккуратно, уверенно; большие, загорелые, с короткими ногтями, они проходили совсем рядом с моей шеей, и от этого стало жарко уже не только из-за пчеловодной куртки. Пчела на носу шевельнула лапками. Я издала тонкий писк.

— Тихо, — сказал Михаил, и в этом тихо было столько власти и уверенности, что я послушалась и даже возражать не стала. — Я сейчас.

Он чуть оттянул сетку снизу, создав маленькую щель, и мягко провел ладонью сбоку, заставляя пчелу сдвинуться. Та, видимо, решила, что инспекция завершена, поднялась с моего носа, сердито прожужжала прямо перед моими глазами и вылетела наружу. Я выдохнула, отступила на полшага и тут же запнулась о неровную землю. Дальше все произошло быстро: мир качнулся, я взмахнула руками, перчатка задела Михаила за предплечье, а его ладони легли мне на талию и спину, и пригвоздили к его широченной груди.

Ладони у него были огромные и горячие. Одна прижимала меня между лопаток, вторая держала за бок.

— Цела? — спросил он, не отпуская меня.

Я подняла глаза. Его лицо оказалось близко, борода отбрасывала тень на щеку, а карамельные глаза смотрели так внимательно, что я не находила слов, чтобы ответить. Он тоже молчал. Вокруг нас кружили пчелы, лениво, деловито, будто для них это была обычная рабочая сцена: улей, дымарь, соты и одна практикантка, которая сейчас потеряет сознание не от ужаса, а от того, как на нее смотрит пасечник.

— Кажется, — сказала я наконец, и голос получился подозрительно хриплым. — Только мое достоинство получило легкий ушиб.

— Достоинство держалось хорошо.

— Оно старалось. Внутри оно лежит лицом вниз и просит меда.

Уголок его губ дрогнул, но взгляд не отпустил. Я вдруг поняла, что он все еще держит меня, да и я сама не спешу выбираться из кольца теплых и сильных рук. Пчелы жужжали вокруг сетки, солнце грело плечи, нос все еще помнил пчелиные лапки, а сердце билось так, будто собиралось выпрыгнуть прямо ему в ладонь и сдать меня с потрохами. Щеки вспыхнули, ладони вспотели еще сильнее, и я, чтобы окончательно не превратиться в розовую пышную свечку из воска, сделала шаг назад. Михаил сразу отпустил. Спокойно, бережно, будто все это время только и ждал, когда я сама решу отступить.

— Спасибо, — сказала я и поправила сетку, хотя поправлять там уже было нечего. Просто рукам срочно требовалась деятельность. — За спасение носа. Я внесу это в отчет как важное мероприятие по сохранению лица практиканта.

— В отчет лучше внесите, что сетку надо застегивать плотно.

— Жестоко, но справедливо. Хотя формулировка «руководитель мужественно спас студентку от пчелы-диверсанта» звучит куда интереснее.

— Для университета оставьте первую версию. Вторую можете рассказать Зое.

— Зоя, боюсь, сама добавит подробностей, и к вечеру вы уже будете сражаться за мой нос с роем размером с трактор.

Михаил наконец отступил на шаг и снова стал тем самым Медвежичем, который знает, где рамки, куда ставить дымарь и как не дать практикантке умереть от стыда среди ульев. Но теперь что-то уже изменилось. После его ладоней на моей талии, после карамельных глаз в двух сантиметрах от моей паники, после того, как он держал меня так, будто я что-то хрупкое и важное, пасека вокруг стала немного другой. Или это я стала другой, раскрасневшаяся, взмокшая и с внутренним протоколом: «Пчелкина, держи лицо, ты приехала учиться, а не залипать на бородатых, красивых, мужественный, сильных пасечниках».

Мы продолжили работать, хотя после пчелы под сеткой я стала застегивать ворот так тщательно, будто была не на пасеке, а в открытом космосе. Я подавала рамки, держала дымарь, записывала количество осмотренных семей, пару раз перепутала «расплод» и «прополис», но Михаил терпеливо поправлял меня и даже не насмехался.

Я очень быстро устала: солнце нещадно припекало, плечи забились от того, как я старалась шевелиться аккуратно, а под грудью от жары неприятно липла ткань. Зато вместе с усталостью пришло необыкновенное удовлетворение. Передо мной гудел живой улей. От него исходил приятный аромат воска, дыма и тепла.

Когда мы закончили, Михаил отвел меня в тенек у веранды, помог снять сетку. Я вынырнула из нее красная, взмокшая, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами, зато живая и почти гордая. Пчелы меня не съели, нос остался при мне, в дневнике появились записи, похожие на деятельность взрослого человека, а еще я умудрилась не свалиться в улей после того, как Михаил держал меня за талию. Это, между прочим, тоже можно было считать достижением, просто университет пока не разработал для него графу.

— Для первого выхода к ульям вполне неплохо, — сказал Михаил, убирая инвентарь на стол. — Двигались вы аккуратно, слушали внимательно, рамку держали уже лучше к концу работы. Но сетку надо проверять каждый раз, особенно у ворота.

— Нормально — это сколько по пятибалльной? Мне надо понимать масштаб своего величия. И учтите, я не просто работала, я пережила вторжение на личную территорию носа, сохранила остатки самообладания и даже не убежала в лес, хотя внутренне уже составила маршрут.

— Четыре с плюсом. За выдержку добавлю отдельный зачет. Пятерка будет, когда перестанете называть дымарь пчелиным чайником и начнете застегиваться без щелей.

— Но он правда похож на чайник. Если бы у чайников был сложный характер и доступ к ульям, они выглядели бы именно так.

— Сравнение спорное, но интересное, — сказал он, и я заметила улыбку, которую он тут же спрятал в пышных усах и густой бороде.

После такой оценки мне дали мед. Не утешительный приз за пережитую пчелу под сеткой, а официальное ознакомление с сортами продукции хозяйства.

Михаил вынес три маленькие пиалы и поставил их на стол в тени: один мед светлый, почти прозрачный, второй гуще и темнее, третий плотный, теплого коричневого оттенка. Я села напротив и попыталась сделать вид, что я специалист, но специалист во мне был тот же, что вчера уничтожил почти всю банку липового «в научных целях», поэтому при виде трех пиал во рту стало сладко заранее.

— Дегустация? — спросила я с надеждой, стараясь не выглядеть человеком, готовым ради ложки меда вступить в секту пчеловодов.

— Ознакомление с сортами, — поправил Михаил. — Гречишный, цветочный, липовый. Пробуйте понемногу, отмечайте вкус, аромат, послевкусие, плотность. И да, «хочу еще» — это не характеристика сорта.

— Жаль, потому что это самая честная характеристика.

Первым на очереди был гречишный — темный, насыщенный, с легкой горчинкой, невероятно вкусный.

— Этот… серьезный, — сказала я, задумчиво облизывая ложку. — Он как преподаватель, который улыбается перед зачетом, но все равно задает дополнительные вопросы и помнит, что ты пропустила его семинар в октябре.

— Гречишный часто так воспринимают, — сказал Михаил, и по его лицу было видно, что мою научную классификацию он куда-то внутренне записал, хотя официально вряд ли признает.

Цветочный мед оказался мягче, солнечнее, пах лугом и теплом. Мне сразу захотелось блинов, и чтобы никто не спрашивал, сколько ложек я уже съела.

— А этот как будто тебя обнимает лето, — выдохнула я. — Очень опасный сорт. Если его намазать на хлеб, можно случайно простить человеку долги, неудачную шутку и то, что он съел последнюю конфету.

— Долги лучше не прощать, последнюю конфету — тем более, — сухо сказал Михаил. — Хозяйство учит вести счет всему.

— Практичный вы человек, Михаил Анатольевич.

Третий был липовый, свежий, светлый, с тонким прохладным послевкусием. Я закрыла глаза на секунду, потому что приличная дегустация требовала внимания, а еще потому, что Михаил следил за моей реакцией так внимательно, что уши у меня начали гореть. После сегодняшней пчелы, его рук и карамельных глаз смотреть на него казалось почти опасным занятием.

— А этот можно мне забрать себе? — выдохнула я, открывая глаза.

— Пчелкина.

— Я в научных целях. Наука, как известно, требует повторяемости эксперимента, а также достаточной выборки, иначе выводы будут слабыми, куратор расстроится, университет пострадает, а я не могу этого допустить.

— Вы вчера уже защищали науку ложкой.

— Наука не стоит на месте. И, между прочим, я готова взять на себя тяжелую моральную ответственность за дальнейшее изучение липового.

Он отвернулся, но улыбку я все равно поймала. В этот момент из кухни вышла Зоя, увидела нас за пиалами и всплеснула руками с таким видом, будто застала важное историческое событие и теперь обязана его прокомментировать.

— Ох, гляжу, пошел обмен опытом. Мишка, ты ей только свои личные банки не показывай, а то девка молодая, впечатлительная, утащит вместе с полкой. Лена, ты ешь, ешь, у него меда много, он сам по ночам таскает, думает, никто не видит, а я все вижу, потому что в этом доме только пчелы работают молча.

— Зоя, — сказал Михаил тихо, но так, что Палкан у веранды поднял голову.

— А что Зоя? Я правду говорю. Сладкоежка ты, Михаил Анатольевич, только вид делаешь, что строгий, а сам как теплая булочка… с медом.

Я медленно повернулась к Михаилу. Он сделал вид, что занят крышкой дымаря. Ах вот как. Значит, руководитель практики тоже не железный. Значит, не одна я тут слабое звено перед лицом липового меда и булочек.

— По ночам? — уточнила я самым невинным голосом. — Вы проводите инвентаризацию запасов, да?

— Иногда качество требует проверки, — сказал он, не поднимая глаз.

— Ложкой?

— Я применяю разные методы.

— Понимаю, коллега. В таком случае прошу считать мою вчерашнюю дегустацию не нарушением, а присоединением к внутренней системе контроля качества.

Он посмотрел на меня исподлобья, и я едва не подавилась смехом. Вот так, между дымарем, пчелами, Зоиными комментариями и липовым медом, день стал совсем не учебным, а теплым и живым. Михаил Анатольевич все еще оставался большим, строгим и серьезным, но теперь я знала, что он прячет мед, улыбается не сразу, терпит мои вопросы и умеет говорить «Пчелкина» так, что фамилия звучит почти как прикосновение его огромных, горячих ладоней.

После обеда мы подписывали ключи — моя вчерашняя слава хозяйственного навигатора все же принесла пользу, — осмотрели домики, я помогала Зое раскладывать полотенца, пыталась записать в дневник все ценное и едва не заснула над фразой «пасечное хозяйство включает в себя…». Тело ныло приятно, по-трудовому, но все равно ныло: ступни гудели, плечи просили отдельный выходной, и я мечтала о душе, ужине и горизонтальной поверхности, желательно мягкой. Именно тогда я услышала, как Михаил у сарая говорил Феде, что завтра с утра поедет на речку — проверить берег перед приездом туристов, посмотреть место для стоянки и, если получится, порыбачить.

Слово «рыбалка» сразу выкрутило воображение на максимум. Река. Утро. Туман. Удочка. Михаил. Я рядом, вся такая комплексно изучающая сельскую жизнь. Рыбачила я раньше примерно никогда, если не считать пруда в детстве, где папа ловил карасей, а я ела печенье и сочувствовала червякам. Но практика же. Агроуниверситет. Сельская среда. Нельзя упускать возможность расширить кругозор, особенно если кругозор ростом два метра не меньше, с бородой и удивительно красивыми глазами.

Я дождалась, пока Федя уйдет, и подошла к Михаилу с лицом деловой студентки, хотя внутри уже бегали маленькие восторженные тараканы с удочками.

— Михаил Анатольевич, а можно вопрос по завтрашнему графику? Я слышала, что вы едете на речку по хозяйственным вопросам, а поскольку у вас здесь не только пасека, но и домики отдыха, туристические маршруты, береговая зона, вопросы безопасности и впечатлений гостей, мне кажется, присутствие практикантки было бы не прихотью, а ценным образовательным вкладом. Вдруг отдыхающий спросит, где ловить рыбу, а я скажу: «Не знаю, мне не показали речку»? Это же удар по репутации хозяйства.

Михаил поставил ящик на лавку, скрестил руки на груди и посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого нормальные люди, видимо, сразу вспоминали о дисциплине. Я нормальной не была. К тому же он скрестил руки так, что рубашка натянулась на плечах, и мой мозг на секунду забыл, зачем мы вообще к нему подошли.

— Нет, — сказал он наконец. — Там сыро, комары, и там необходимо сидеть тихо. Вы сегодня устали, завтра вам лучше выспаться, а береговую зону можно изучить днем, без попыток утопить дневник практики.

— Я устала, — честно признала я, потому что спорить с очевидным было бы уже совсем нагло. — Но я могу устать еще раз, если это пойдет в зачет. Я вообще выносливая: мягкая снаружи, упрямая внутри, как булочка с начинкой из арматуры. Сидеть тихо умею, если очень надо. Или если во рту булочка. А дневник я положу в пакет, потому что я ответственная.

— Булочки на рыбалке не помогут, — сказал он твердо, хотя губы уже начали подрагивать, готовые расплыться в улыбке. — Вставать придется в пять.

В пять утра — это не время, а наказание для людей, которые в прошлой жизни плохо вели себя на зачетах. Но сдаваться было поздно. Я подняла на него глаза. Те самые, которые мама называла: «Леночка, не смотри так, я все равно не куплю тебе второе мороженое», — а потом покупала. Глаза работали не всегда, но статистика у них была приличная.

— Я встану. Правда-правда. Буду тихая как мышка, полезная и почти невесомая. Ну ладно, с последним природа решила иначе, но я хотя бы постараюсь не мешать. Возьмите меня, пожа-а-алуйста. Я потом в дневнике так красиво напишу про береговую зону, что куратор заплачет.

Михаил смотрел на меня, и я видела, как в нем что-то борется. Лицо суровое, руки на груди, взгляд тяжелый, но смех где-то глубоко уже прятался. У веранды громко кашлянула Зоя, подозрительно похоже на смешок. Палкан, проходивший мимо, остановился и тоже посмотрел, будто ждал решения важного сельского суда.

— Я подумаю, — сказал Михаил.

Я расплылась в улыбке, потому что «подумаю» — это уже не железобетонное «нет», а дверь, в которую вполне можно протиснуться.

— Думайте в мою пользу, пожалуйста. Я городская и нуждаюсь в расширении компетенций.

— Пчелкина, идите спать. Завтра в пять никакие милые глаза не помогут, если вы будете клевать носом.

— Значит, милые глаза все-таки работают?

Он тихо выдохнул, и мне показалось, будто это почти рык, только очень воспитанный.

— Спать идите, Елена Вячеславовна. Будильник поставьте на четыре тридцать. Если проспите, ждать не буду.

— То есть это да?

— Это значит спать!

— Хорошо-хорошо. Но я услышала да. Спокойной ночи, Михаил Анатольевич.

— Спокойной ночи, Лена. И оденьтесь в то, в чем удобно будет падать.

— Очень обнадеживающе. Очень.