Глава 6

Глава 6

Михаил

Вид у пчелки был такой, будто я позвал ее на край света, выдал веревку, сухарь и обещал по дороге показать комаров в их естественной среде обитания. Потом развернулась на пятках, поправила лямку сарафана, и легкой походкой пошла к своему домику.

Я смотрел ей вслед и не мог оторваться. Зоя где-то на веранде громко поставила кружку, намекая, что все видит, все понимает. Палкан, лежавший поперек дорожки, поднял голову, проводил Лену взглядом, потом перевел глаза на меня, и даже пес, кажется, смотрел с укором: мол, хозяин, чего стоишь, иди уже, пока корни тут в землю не пустил.

Я заставил себя пойти к сараю, надо было хоть чем-то руки занять, иначе они тянулись к пчелке. Проверил снасти, старый складной стул, коробку с крючками, нож, термос, ведро, дождевик, пакет с прикормкой. Делал все как и всегда, но внутри было такое ощущение, будто я собираюсь не на рыбалку, а на испытание, где главным уловом станет мое самообладание.

Медведь во мне, конечно, ничего испытанием не считал. Он просто радовался тому, что Пчелкина поедет с нами к реке, будет сидеть рядом, и от нее будет пахнуть медом, травяным мылом и сонной теплотой, будет смеяться, болтать, путать леску на удочке, а мы будем смотреть и делать вид, что нас интересует рыба.

Ночь прошла беспокойно. Я просыпался от каждого звука: где-то в лесу ухнул филин, в домике туристов хлопнула форточка, ветер качнул ветки у крыши, а мне все казалось, что Пчелкина передумала, не поставила будильник, проспит, расстроится, потом будет смотреть виноватыми глазами, и я, конечно, скажу, что сам виноват, потому что надо было разбудить.

Под утро я окончательно понял, что это уже клиника. Встал раньше будильника, умылся холодной водой, постоял, прислонившись ладонями к раковине, и посмотрел на свое отражение в маленьком зеркале, висевшем у двери. Вроде взрослый мужик с серьезным хозяйством, а робеет милой, светловолосой студенткой.

Медведь довольно зевнул.

Наша.

— Временная практикантка, — буркнул я, застегивая рубашку.

Я закатил глаза. Если уж медведь решил, что пчелка наша, то его уже никто не переубедит.

Утренний воздух был влажный, прохладный, пах речкой, сырой травой, дымком от Зоиной печи и ранним летом. Над пасекой висел легкий туман, ульи стояли темными аккуратными коробками, пчелы пока не разлетелись, только отдельные ранние работницы мелькали у летков. Самое время уехать одному. Проверить берег, посидеть час в тишине, привести голову в порядок. Я почти убедил себя, что так и сделаю. Машина стояла у сарая, снасти уже в кузове, ключи в кармане. Я прошел мимо большого дома, миновал веранду, завернул к пикапу и остановился.

Пчелкина стояла у машины.

В пять утра.

С рюкзачком и пакетом с булочками.

В мягкой светлой кофте поверх футболки, темной юбке чуть ниже колена и резиновых сапогах. Волосы она собрала в хвост, но несколько прядей уже выбились и светились в предрассветном воздухе. На лице было такое сияющее довольство, будто она поймала меня на попытке сбежать с места учебного процесса.

— Доброе утро! — сказала она так радостно, что Палкан за домом гавкнул в ответ.

— Доброе, Пчелкина.

Я вложил в это все: раннее утро, отсутствие моего согласия, риск утопить практикантку, крючки, комаров, мокрую глину, ответственность и два часа сна. Она приняла это как приветствие улыбнулась еще шире.

— Я готова к комплексному изучению сельской жизни, — объявила она и подняла пакет. — И принесла булочки. Тетя Зоя дала. Сказала, что мужчину без еды на рыбалку отпускать нельзя, а студентку тем более.

Она смотрела на меня снизу вверх, кутаясь в кофту, сонная еще, с розовым носом, но довольная до неприличия. В глазах абсолютная уверенность, что мир можно уговорить, если улыбаться достаточно честно. Я открыл рот, чтобы сказать твердое, окончательное, взрослое «нет». В этот момент медведь внутри поднялся на лапы и коротко рыкнул.

Да.

— Там сыро, — сказал я вместо «нет».

— Я в сапогах.

— Комары.

— Я намазалась. Пахну теперь как лимонная химическая атака, но готова терпеть.

Я посмотрел на ее юбку, на сапоги, на рюкзак, потом на небо, которое уже светлело над лесом. Надо было отправить ее спать. Руководитель практики обязан был отправить. Нормальный мужчина, видя такую мягкую, веселую, неопытную девушку у машины в пять утра, сказал бы: нет, Лена, отдыхайте, вам вчера хватило работы. Но нормальный мужчина не имел в груди зверя, который уже успел мысленно посадить ее в кабину, застегнуть ремень, поставить термос ей между колен, чтобы не упал, и строго решить, что если комары посмеют сесть на ее шею, это будет их последняя секунда жизни.

— Ладно, садитесь в машину, — сказал я.

Пчелкина просияла так, что рассвету стало стыдно за свою блеклость.

— Я знала, что вы самый добрый на свете человек!

— Я человек со слабой волей.

— Это между нами останется, Михаил Анатольевич. В дневник практики внесу формулировку «руководитель способствует расширению компетенций».

— Внесете, если не уроните дневник в реку.

В кабину она забиралась с тем же достоинством, с каким в первый раз штурмовала пассажирское сиденье, только теперь я уже знал, что лучше сразу подать руку. Она приняла помощь без спора, поставила сапог на подножку, подтянулась, охнула тихонько, потому что высота машины с ее ростом дружить не собиралась, и плюхнулась на сиденье. Юбка натянулась на коленях, она тут же поправила ткань, покосилась на меня с легким смущением, а я отвернулся к кузову, проверяя уже проверенные снасти. Рано. Слишком рано для того, чтобы моя выдержка начинала сыпаться, как старый воск.

К реке мы ехали сначала через деревню, потом мимо покосов, потом по грунтовке вдоль леса. Пчелкина, вопреки всем своим обещаниям быть тихой, продержалась минуты три от силы. Потом начала спрашивать: какая рыба водится, далеко ли речка, бывают ли тут медведи, правда ли лоси такие глупые, как говорят. Я отвечал коротко, но каждое ее «а еще» почему-то ложилось на меня теплой россыпью. Она сидела рядом, запах ее лимонной «химической атаки» смешивался с медом и булками, в рюкзаке у нее что-то позвякивало, и весь мой привычный утренний покой постепенно превращался в что-то живое, смешливое, непредсказуемое.

— А медведи тут часто ходят? — спросила она, выглядывая в окно на лес.

Я крепче сжал руль.

— Бывают.

— Настоящие?

— В основном.

— Что значит «в основном»? — она сразу повернулась ко мне, голубые глаза стали круглыми и заинтересованными. — У вас тут бывают ненастоящие медведи? Деревянные? Туристические? В костюме для праздника меда?

— Бывают люди, похожие на медведей.

— Ааа, — сказала она и задумчиво посмотрела на меня. — Ну да. Как вы, высокие и… мощные.

Медведь внутри меня очень довольно хмыкнул.

Через пару минут она достала пакет и аромат горячей сдобы с сахаром и корицей заполнил кабину так быстро, что я перестал быть суровым задолго до того, как успел это скрыть. Зоя, старая ведьма без всякой магии, знала, куда бить. Пчелкина вытащила булочку и протянула мне.

— Будете?

— Давайте одну.

Булочка оказалась еще теплой. Я откусил и чуть не застонал, потому что Зоя не просто испекла сдобу, она, по-моему, сделала заговор на тесто, на разрушение мужской воли. Пчелкина ела свою булочку маленькими счастливыми укусами, облизывала сахар с пальцев и довольно щурилась в окно.

Медведь в груди тихо порыкивал. Кормить. Сидеть рядом. Везти к реке. Смотреть, как смеется. Очень простые желания. Очень опасные.

Над водной гладью стелился полупрозрачный туман, вдалеке плескался карась и надрывались лягушки. Я поставил машину у старой березы, вытащил снасти, складной стул, ведро, показал Пчелкиной, где можно ходит, а где глина подмыта и лучше не геройствовать. Она слушала, кивала, но все равно все время крутила головой. Сапоги ее чавкали в мокрой траве, юбка цеплялась за кусты, кофта съехала с одного плеча, и она с таким сосредоточенным видом пыталась быть полезной, что я мысленно каждую минуту гладил ее по голове и хвалил.

— Сначала просто наблюдаете и запоминаете, — сказал я, доставая удочку. — Потом уже сами попробуете.

— Я могу сразу попробовать. У меня, между прочим, хорошая координация.

Я вспомнил пчелу на носу и то, как она спотыкалась о собственную решимость.

— Нет, Пчелкина, рыбалку мы начнем со «смотреть».

— Вы мне не доверяете, да?

— Я берегу себя.

— От чего?

— От вашей хорошей координации.

Она фыркнула, но обидеться не успела: я встал рядом, показал, как держать удочку, как открывать дужку катушки, как закидывать. Потом дал ей удочку. Она взяла ее обеими руками, будто ей выдали меч, и стала такая серьезная, что даже веснушки на носу будто выстроились по стойке смирно.

Первый заброс едва не зацепил меня. Крючок свистнул в ладони от плеча, леска натянулась, Пчелкина пискнула, я успел перехватить удилище и отвести снасть в сторону.

— Руки ниже, — сказал я, стараясь не смеяться. — И не разворачивайтесь всем корпусом.

Второй заброс прошел лучше, если не считать, что крючок опасно прошел рядом с моей бородой. Пчелкина увидела это, вскрикнула, дернула удочку обратно, леска запуталась в траве, поплавок подпрыгнул у нее под ногами, а я все-таки рассмеялся.

— Не смейтесь, — сказала она, но сама уже улыбалась. — Я только осваиваю этот опасный инструмент.

Я встал подальше. Она прищурилась, сосредоточилась, закинула — и леска угодила в куст. Куст, к чести его сказать, сопротивлялся достойно. Пчелкина тянула, упиралась сапогами, щеки у нее раскраснелись, грудь вздымалась от усилия, юбка натянулась на бедрах, и я, вместо того чтобы поспешить на помощь, на пару секунд застыл, наблюдая, как она сражается с природой и и опасным инструментом.

— Кажется, клюет! — радостно выдохнула она и засмеялась. — здоровенная какая рыбина!

Я подошел, распутал леску, снял крючок с ветки, вернул ей удочку. Она взяла, посмотрела на меня снизу вверх и снова рассмеялась.

На рыбалке я привык к тишине, к медленному ожиданию, к воде и редким поклевкам. С ней тишина сбежала в камыши, зато берег будто проснулся: сапоги чавкали, поплавок летел куда угодно, кроме воды, и в какой-то момент я понял, что не злюсь. Вообще. Ни на сорванную рыбалку, ни на то, что утро пошло совсем не по плану.

Когда у нее наконец получилось закинуть крючок в воду, она застыла, глядя на поплавок с таким напряжением, будто от него зависела ее стипендия. Я стоял рядом, чуть позади, и смотрел больше на нее, чем на воду. Светлые пряди выбились из хвоста, на щеке осталась крошка от булочки, и мне захотелось убрать ее пальцем. Я даже сделал полшага, но в этот момент поплавок качнуло течением.

— Клюет! — Лена дернулась назад.

— Спокойно, это течение.

— Нет, это точно рыба!

Она потянула. Но кажется крючок зацепился за корягу. Пчелкина уперлась ногами изо всех сил, сапоги поехали по мокрой глине, я успел сказать только:

— Лена, осторожно…

Поздно. Она сделала шаг назад, пятка скользнула, руки взметнулись, удочка ушла в сторону, а сама она с коротким возмущенным вскриком полетела в воду. Я бросил все, рванул к ней, ухватил за талию и локоть, вытаскивая из холодной речной воды. Она ахала, пыталась встать, сапоги скользили по глине, юбка налипла на ноги, я потянул сильнее — и тут подо мной тоже поехал берег.

Мы плюхнулись в реку уже вдвоем.

Пчелкина повисла у меня на шее, мокрая, ошарашенная, с распахнутыми глазами. Я держал ее крепко, так крепко, что сам испугался и ослабил руки.

— Вы целы? — спросил я хрипло. — Лена, ударились? Нога? Рука?

Она моргнула. Потом еще раз. Губы у нее дрогнули. Я уже готов был вытаскивать ее на берег и ругать себя за все сразу: за то, что взял, за то, что дал удочку, за то, что не стоял ближе, за то, что вообще существую в радиусе ее неприятностей. А она вдруг начала смеяться. Сначала тихо, потом звонче, почти безудержно, запрокинув голову, мокрые пряди прилипли к щекам, вода стекала с ресниц, а она смеялась так искренне, что у меня внутри исчез весь страх. Я смотрел на нее, на ее мокрую улыбку, на то, как она пытается отдышаться, и сам не выдержал.

Смех вышел грубоватый, низкий. Палкан, которого я взял с собой и который до этого мирно исследовал кусты, прибежал к берегу, увидел нас в воде и обрадованно гавкнул, решив, наверное, что это новая игра для всей семьи. Он бросился в воду, забрызгал нас еще сильнее, Пчелкина закрылась рукой и снова захохотала.

— Палкан, предатель, — выдохнула она. — Я и так мокрая!

— На берег, — сказал я, уже мягче, поднимаясь. — Сейчас замерзнете.

Я поднялся первым, потом подал ей обе руки. Она ухватилась за меня, сапоги чавкнули, вода из них полилась обратно, юбка тяжело облепила ноги. Я вытянул ее на траву, и только тогда увидел…

Увидел больше, чем должен был.

Мокрая ткань прилипла к ее телу, обрисовала мягкий живот, округлые бедра, линию талии, полную грудь под футболкой и кофтой. Светлая кожа на шее и ключицах блестела от воды, волосы мокрыми золотыми прядями прилипли к щекам, губы припухли от смеха и холода. Она стояла передо мной, дрожала, но все еще улыбалась, смущенная и веселая, и во мне медведь поднялся так резко, что я почти услышал собственный рык.

Красивая.

Молчи.

Наша красивая.

Я резко отвернулся к машине. Я старше. Я ее руководитель практики. В конце концов, я был оборотнем, который еще не сказал ей ни слова о том, что зверь во мне выбрал ее с первой секунды. Я обязан держаться. Обязан.

— Снимайте кофту, — сказал я, доставая из машины сухую рубашку. Голос был ниже, чем хотелось.

Она посмотрела на меня, потом на себя, мгновенно покраснела, словно только сейчас поняла, как мокрая одежда ее облепила. Обхватила себя руками.

— Я… да. Только вы…

— Я отвернусь.

— Спасибо. А то практический модуль по рыбалке уже перешел в аквааэробику, не хотелось бы расширять программу до нудизма.

Я отвернулся, стиснув зубы. За спиной шуршала мокрая ткань, Пчелкина тихо сопела, борясь с кофтой. Медведь внутри требовал помочь пчелке. Я велел ему заткнуться и смотрел на сосну напротив.

— Михаил Анатольевич, — раздалось сзади после долгой возни, — у меня проблема организационного характера.

— Какая?

— Рука застряла…

Я медленно выдохнул, повернулся. Она стояла боком, мокрая кофта наполовину снята, одна рука действительно застряла. Вид у нее был несчастный, смешной и до невозможности милый. Я подошел, осторожно взял ткань, стараясь касаться только рукава, потянул. Кофта сдалась, Лена качнулась вперед и почти уперлась лбом мне в грудь.

— Простите, — пробормотала она.

— Стоять можете?

— Если не считать, что в сапогах у меня теперь два личных озера, то да.

Я помог ей надеть мою сухую рубашку, рукава ей пришлось закатать раза в четыре. Рубашка доходила ей почти до середины бедра, запахнулась на мягкой фигуре свободно, но все равно выглядела на ней так, что у меня снова заныло под ребрами. Я застегнул одну пуговицу, вторую, потому что пальцы у нее дрожали от холода. Она подняла глаза. Очень близко. На ее ресницах еще блестели капли воды, на щеке осталась мокрая прядь, губы чуть приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но передумала.

Я замер. Руки у воротника рубашки, ее дыхание теплое у моего запястья, лес тихий, река рядом, Палкан где-то позади шумно отряхивается, но на эти пару секунд все стало узким, сосредоточенным на ее лице. Надо было отступить. Сказать хоть что-то... Вместо этого я чуть наклонился.

Из кустов с диким треском вылетело что-то серо-бурое, рогатое и крайне возмущенное.

Лена вскрикнула и вцепилась в меня обеими руками. Я дернулся, закрывая ее собой, уже готовый к чему угодно, но из кустов на берег выскочила коза. Туристическая беда с копытцами. На шее у нее болтался обрывок веревки, в глазах — полное отсутствие раскаяния. Она посмотрела на нас, на пакет с оставшимися булочками и бодро направилась к еде.

— Матрена, — сказал я сквозь зубы.

Лена, все еще прижатая ко мне, подняла голову.

— Вы знакомы?

— Коза деревенская.

Матрена тем временем сунула морду в пакет и сожрала булочку. Мою, судя по всему. Палкан радостно гавкнул. Лена дрогнула у меня в руках, и сначала я решил, что она замерзла, а потом понял: она опять смеется. Тихо, уткнувшись почти мне в грудь, в моей рубашке, мокрая, румяная, с сапогами, полными воды, и совершенно счастливая.

— Михаил Анатольевич, — сказала она, пытаясь отдышаться, — это лучшая рыбалка в моей жизни.

— Вы раньше рыбачили?

— Нет.

— Тогда сравнение сомнительное.

— Зато планка сразу высокая. Падение в воду, спасение, коза, булочки. Рыба на этом фоне могла бы только испортить композицию.

Я посмотрел на пустое ведро, на удочку, застрявшую в траве, на довольную козу с крошками на морде, потом на Лену в своей рубашке, и понял, что рыбы сегодня не будет. Ни одной. И плевать.

Она подняла на меня сияющие глаза и, кутаясь в рубашку, спросила:

— А завтра еще поедем?