Глава 7

Глава 7

Лена

Я спросила это, кутаясь в Михаилову рубашку. Нормальная девушка после падения в реку, встречи с козой Матреной и почти полного провала рыбалки должна была бы проситься домой, в душ, и чашку горячего чая, желательно с тазиком меда в качестве моральной компенсации. Но я, видимо, была сделана из другого теста. Из того самого, которое тетя Зоя использовала для булочек: мягкое, сладкое, пышное, но если уж поднялось, то обратно его не запихаешь.

Михаил Анатольевич посмотрел на меня так, будто прямо сейчас выбирал между тем, чтобы отнести меня в машину на руках, прочитать лекцию о технике безопасности или просто сесть на ближайший камень и смириться с судьбой. Вода стекала с его волос, рубашка прилипла к широченной груди, борода потемнела от воды еще сильнее, а на лице застыла такая суровая усталость, что мне стало почти стыдно. Почти — потому что внутри меня все еще прыгала радость. Потому что яуслышала его искренний, звонкий смех. И я, кажется, теперь могла гордиться тем, что открыла в Медвежиче редкую природную зону — смех руководителя практики в естественной среде обитания.

— Завтра, Пчелкина, — сказал он наконец, подбирая с травы мокрую удочку, — вы будете заниматься тем, ради чего сюда и приехали.

— Я приехала изучать хозяйство комплексно.

— Завтра мы комплексно изучим сушу.

Он забрал у козы пакет с последней булочкой, хотя Матрена пыталась изображать оскорбленную невинность, собрал снасти, помог мне добраться до машины, причем помогал молча, но так внимательно, что даже мои сапоги перестали хлюпать с прежним нахальством. На подножку пикапа я забиралась долго, мокрая юбка прилипала к ногам, рубашка Михаила сползала с плеча, сапоги тянули вниз, а сама я чувствовала себя мешком с картошкой.

Когда он подал мне руку, я ухватилась без всякого героизма. Ладонь у него была горячая, большая, в ней моя рука утонула почти полностью, и от этого почему-то стало шумно в голове. Даже смешно: пять минут назад я чуть не поймала его за бороду крючком, потом мы валялись в реке, а теперь одно простое прикосновение заставляло меня сидеть ровно и делать вид, что я не покраснела.

Обратно мы ехали с печкой, хотя на улице уже разгоралось летнее утро. Я сидела и согревала руки о термос, и старалась не думать о том, как выгляжу. Мокрая юбка неприятно холодила бедра, футболка липла под его рубашкой, волосы выбились из хвоста и сохли какими-то странными волнами, зато внутри было тепло.

Чай пах травами, медом и дымком, Палкан на заднем сиденье тяжело дышал мне в ухо, периодически тыкаясь носом в плечо, а Михаил молча гнал машину вперед. Иногда его взгляд скользил по мне, быстро, будто сам себя одергивал, и я с каждым разом все сильнее пыталась сидеть прилично. Получалось средне. В его рубашке вообще сложно было быть приличной: она пахла им, была теплой в тех местах, где еще не успела промокнуть, и делала со мной что-то невероятное и странное.

— Тетя Зоя будет ругаться? — спросила я, когда усадьба показалась за поворотом, золотистая, сонная, с дымком над кухней и рядом ульев у дальней поляны.

— Обязательно будет.

— На меня?

— Нет, на меня.

— Почему?

— Потому что взял вас, Пчелкина, с собой.

Я повернулась к нему. Он смотрел на дорогу, лицо спокойное, челюсть упрямая, волосы еще чуть влажные. Я открыла рот, чтобы сказать, что сама напросилась, что он вообще пытался меня оставить, что я взрослая студентка и вообще… но он, кажется, заранее понял, что я собираюсь сказать.

— И не спорьте, — добавил он. — Зоя все равно выберет виноватого по каким-то своим стереотипам.

— То есть, у нет и шанса спасти вас?

— Вообще никаких шансов.

Он усмехнулся.

Зоя встретила нас на крыльце с таким лицом, что Палкан первым передумал быть участником событий и деликатно скрылся за домом. Я бы тоже скрылась, но бросать Михаила в такой ситуации не хотелось. Зоя уперла руки в бока, посмотрела на меня, на Михаила и глубоко вдохнула.

— Ну и красавцы, — сказала она спокойным голосом, но мне уже захотелось написать завещание. — Рыбу, значит, ловили?

— Корягу, — честно ответила я.

— И как, успешно?

— Нет, она победила, при чем нас обоих.

Зоя почти улыбнулась, но смогла сохранить строгость. Великая женщина. Мне бы такую выдержку перед медом.

— В домик, живо. Сухое надеть, руки и ноги растереть, а потом пить чай. Мишка, ты чего стоишь, леший мокрый? У нее сапоги водой полны, а он глазами хлопает. Отнес бы хоть до крыльца, раз уж утопить не успел.

— Зоя, — глухо сказал Михаил.

— Не Зоякай мне тут. Девку в пять утра увез, обратно привез как русалку после сенокоса. Еще и в своей рубахе. Я молчу, конечно. Я вообще женщина скромная.

Я закашлялась. Михаил отвернулся к кузову так резко, лишь бы не смотреть на Зою. В итоге меня отпустили переодеваться, выдали дополнительное полотенце, заставили выпить горячий чай с малиновым вареньем и медом, потому что Зоя считала, что после купания в холодной воде организм обязательно нужно побаловать сладким. С этим медицинским подходом я спорить не стала. Переодеться в сухое оказалось счастьем почти религиозного уровня.

Я вылила воду из сапог, повесила мокрые вещи на веревку возле домика, уставилась на Михаилову рубашку в руках и почему-то долго не могла решить, куда ее деть. Она была мокрая, тяжелая и все равно пахла им. В итоге повесила отдельно, очень аккуратно.

День после рыбалки потек густо и немного сонно. Завтрак я ела с таким аппетитом, будто речка забрала у меня не только тепло, но и сытость от булочек. Михаил сидел напротив, уже сухой, в другой рубашке, и иногда смотрел на меня поверх кружки. Я делала вид, что занята кашей.

Потом мы все-таки начали работать: подписывали баночки, я заполняла дневник практики, слушала про медосбор, пыталась не зевать и получала от Михаила короткие, сухие, но почему-то очень приятные пояснения. Он не вспоминал рыбалку. Я тоже. Только Палкан иногда подходил ко мне, нюхал сапоги, выставленные сушиться, и вздыхал так, будто вспоминал лучшее утро своей собачьей жизни.

К вечеру усталость догнала меня окончательно. Тело требовало лечь и больше не участвовать в сельском туризме. После ужина Зоя вручила мне кружку травяного чая и сказала, что завтра будет «нормальная практика, без утопления», а Михаил добавил, что после завтрака мы пойдем смотреть медоносы. Я сначала оживилась, потом задумалась.

— Медоносы — это… цветоносы? — уточнила я, стараясь произнести так, будто почти все понимаю, просто проверяю терминологию.

Михаил опустил кружку.

— Медоносы, Пчелкина. Растения, с которых пчелы берут нектар и пыльцу.

— Я знала это.

— Ну конечно.

— Правда, просто проверяла, насколько вы готовы объяснять очевидные вещи практикантам.

— Вам, Пчелкина, готов объяснять хоть по десять раз на дню.

Я радостно кивнула, допила чай, добралась до домика и уснула почти сразу, едва голова коснулась подушки. Мне снилась река, огромная булочка с крючком вместо изюма, Палкан в пчеловодной сетке и Михаил, который говорил, что коряга тоже медонос, просто вырос не в том месте. Сон был странный, но теплый.

Проснулась я посреди ночи.

Сначала не поняла от чего. В домике было темно, только через занавеску падал бледный лунный свет, на полу серебрилась полоска, где ветер шевелил ткань у окна. Где-то далеко ухнула птица. Я лежала, прислушивалась, и уже собиралась убедить себя, что это сон, как снаружи что-то тяжело хрустнуло.