Глава 8.

Глава 8.

Я села на кровати. Сердце сразу проснулось и начало выполнять норматив по панике. Потом за домиком послышался глухой удар, будто кто-то задел улей и тот опрокинулся на другой. Я нащупала телефон, экран ослепил, время показало какую-то неприлично-ночную цифру.

Вариантов было несколько: Палкан, туристы, коза Матрена, гуси с налоговыми полномочиями или… вор.

На пасеке.

Ульи, инвентарь… мед!

Я представила, как утром Михаил смотрит на разоренный двор, и внутри меня что-то возмущенно заклокотало. Нет уж. Я сюда, конечно, приехала учиться, но после пчелы на носу и коряги-убийцы моя практическая подготовка требовала срочного применения.

Я натянула кофту поверх пижамы, сунула ноги в тапки, и осторожно выглянула наружу. Ночь была прохладная, пахло влажной травой и полевыми цветами. Сначала я ничего не увидела. Потом возле дальнего ряда ульев пошевелилась тень.

Большая тень.

Просто огроменная тень!

Она подняла голову, и лунный свет лег на широкую морду, круглые ушки, тяжелые плечи, густую шерсть.

Медведь.

Настоящий. Огромный. Живой и лохматый хозяин леса, который стоял возле ульев Михаила Анатольевича и явно имел намерения, несовместимые с сохранностью хозяйства.

Мое тело на секунду решило стать маленьким, тихим и умершим. Колени ослабли, ладони вспотели, дыхание застряло в горле. Медведь пошевелился, задел крышку одного из ящиков, и она тихо заскрипела.

Вот тут страх уступил место такой горячей самоуверенности, что я сама себе удивилась. Может, это был недосып. Может, чай Зои с медом дал побочный эффект. Но мысль была одна: медведям к ульям подходить нельзя. Это хозяйство Медвежича, которое он оберегает и любит. Он утром увидит это все и расстроится. И вообще, я практикантка или где?

У крыльца стояла садовая лопата, с длинным черенком. Наверное, Зоя днем ею что-то подкапывала и забыла отнести на место. Я схватила ее двумя руками. Черенок был шершавый, холодный, ладони сразу сжались крепче. Медведь повернул морду в мою сторону. Внутри меня все завизжало от ужаса и спряталось под кровать, но ноги уже понесли меня вперед.

— Ах ты ж морда ты лохматая, — прошипела я, хотя голос звучал не особо уверенно. — А ну пшел отсюда!

Медведь замер. Смотрел на меня так выразительно, будто я нарушила какие-то древние правила общения с лесной знатью. Я тоже замерла, потому что мой мозг внезапно спросил: «Лен, а план-то у нас есть?»

А плана не было. Была лопата, бешенный пульс в ушах и странная уверенность, что если размахивать достаточно решительно, зверь решит, что перед ним сумасшедшая городская, а с такими связываться себе дороже.

— Кыш! — сказала я уже громче. — Иди отсюда! Это пасека, а не шведский стол!

Медведь сделал шаг. Не ко мне вроде бы, но в моем состоянии любой шаг считался вражеским. Я вскрикнула, зажмурилась, замахнулась лопатой и ударила его.

Не знаю, как так получилось...

Возможно, от страха организм вспомнил все физические упражнения за школьные года, включая метание мяча, которое я ненавидела. Медведь издал короткий, обиженный, почти человеческий звук. Будто не зверь рычал, а мужчина ударился мизинцем о табуретку и решил не материться при даме.

Я открыла глаза. Медведь смотрел на меня.

По его глазам было видно - обиделся. Потом он развернулся с такой тяжелой, недовольной грацией, что у меня душа ушла в пятки, и потрусил к лесу, время от времени оглядываясь, словно хотел запомнить мое лицо. Видимо, чтобы потом отомстить.

Когда его тень растворилась между деревьев, я еще минуту стояла с лопатой наготове. Потом ноги стали ватными, руки задрожали, а из груди вырвался нервный смешок. Я вернулась к домику, закрыла дверь на щеколду, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, прижимая лопату к себе как наградное оружие. Великая защитница пасеки. Гроза медведей. Женщина, которая вышла ночью на медведя и чуть не подписала себе билет в местные легенды... Посмертно.

Уснула я под утро, спала урывками, все еще прислушиваясь к лесу. Поэтому на завтрак пришла с глазами, как у совы после сессии, но с внутренним ощущением героизма. Михаил уже сидел за столом, пил чай и выглядел… странно. На лбу, ближе к линии волос, красовалась шишка. Небольшая, но заметная. Он то и дело поднимал руку и осторожно ее трогал, хмурясь. Я, будучи человеком внимательным, конечно, это увидела. Но связала с чем угодно: балка, дверь, сарай, утренний труд. Мужчина такого роста вообще, наверное, регулярно бьется головой обо что-нибудь.

— Михаил Анатольевич! — начала я, едва сев. — Вы не представляете, что ночью было!

Он замер с кружкой у рта.

— Да-а? И что же вчера было?

— Медведь приходил на пасеку! Огромный! К ульям полез, я сама видела. Я сначала думала, может это Палкан, но нет, Палкан все-таки собака, а этот был такой… ну… медведь настоящий. Наглый. Крупный. Очень самоуверенный тип.

Зоя у печки повернулась так резко, что ложка звякнула о кастрюлю. Михаил медленно поставил кружку. Лицо у него осталось спокойным, но почему-то уши слегка покраснели. Может, от горячего чая?

— И что же вы сделали? — спросил он слегка кашлянув.

Я выпрямилась, положила ладони на стол и постаралась выглядеть скромно. Скромность меня не поддержала.

— Я его прогнала!

— И как же?

— Лопатой!

Зоя сдавленно кашлянула. Михаил поднял руку к шишке, почесал ее, посмотрел в окно, потом на меня.

— Молодец, Пчелкина. Пятерка тебе, за защиту пасеки от наглых вредителей.

— Правда? — я расплылась в улыбке, потому что похвала от Медвежича была почти как золотая медаль. — Он, знаете, так на меня посмотрел! Будто обиделся…

— Может, характер у него такой. Ну или не ожидал такого отпора…

— Наглый у него характер. Пришел чужие ульи разорять, а потом еще и обижается.

Михаил снова потянулся к шишке, а Зоя отвернулась с подозрительно дрожащими плечами. Я решила, что ее просто распирает от гордости за меня.

После завтрака Михаил сообщил, что геройства с лопатой на сегодня достаточно и мы идем смотреть медоносы. Я радостно схватила дневник, карандаш, бутылку воды и панамку.

Лес утром был совсем другим: теплым, зеленым, пах хвоей, травой, влажной землей и цветами. Мы шли сначала по краю поляны, потом по узкой тропе между березами, Палкан трусил впереди, время от времени возвращался проверить меня, а Михаил шагал рядом, придерживая ветки, чтобы они не хлестали меня по лицу.

Он показывал иван-чай, объяснял про кипрей, про клевер у луга, про донник, который любили пчелы, про сроки цветения и медосбор. Я записывала, старалась не отставать и не пыхтеть. По высокой траве идти было тяжеловато: юбка цеплялась, кроссовки проваливались в мягкую землю, солнце грело макушку через панамку, и я все чаще делала вид, что останавливаюсь ради записи, а не потому, что я дышала как астматичная корова на прогулке.

— Устали? — спросил Михаил, когда я в третий раз присела на корточки возле клевера и стала очень долго писать слово «медонос».

— Я изучаю медонос.

— Медонос уже изучен вдоль и поперек еще вначале луга.

— Тогда я закрепляю материал.

Он протянул руку. Я посмотрела на его ладонь, потом вложила в нее свою. Он помог мне подняться так легко, будто я весила не больше той самой булочки с корицей, а я, между прочим, после Зоиных завтраков была очень даже тяжелой булочкой. Рядом с ним это не ощущалось неловко. Он не кряхтел, не делал вида, что совершает подвиг, не шутил про мои формы. Просто подал руку, подтянул, придержал за локоть, пока я не встала ровно. И вот от этой простой естественности у меня почему-то чаще сбивалось дыхание, чем от подъема на склон.

— Михаил Анатольевич, — сказала я, когда мы спускались к лугу, где над фиолетовыми свечками иван-чая уже кружили первые пчелы, — если я упаду второй раз за два дня, вы меня отчислите с практики?

— Нет.

— А что сделаете?

— Поймаю.

Я споткнулась на ровном месте. После такой фразы даже камень бы споткнулся, а я всего лишь человек, причем человек с уставшими ногами, рюкзачком и через чур активным интересом к своему руководителю практики. Михаил успел подхватить меня под локоть, пальцы легли уверенно, горячо, и мы оказались близко. Очень. До неприличия близко. Я подняла голову, он смотрел вниз, и на секунду луг, пчелы, Палкан, дневник, шишка на его лбу — все отступило куда-то в сторону.

— Я, кажется, усвоила материал, — пробормотала я.

— Какой?

— Что вы хорошо меня ловите.

Он не улыбнулся, но взгляд у него стал темнее, глубже, и воздух между нами сделался густым. Я слышала собственное дыхание, слышала пчел в цветах, слышала, как где-то далеко скрипнула ветка. Михаил медленно поднял свободную руку, будто хотел убрать прядь волос с моего лица. Или мне это только показалось. Я не успела разобраться.

Палкан впереди резко зарычал.

Михаил изменился сразу. Его ладонь на моем локте стала жестче, спина выпрямилась, голова чуть повернулась к лесу. Все тепло, которое только что было между нами, собралось, сжалось и превратилось в напряжение. Я тоже посмотрела туда, куда смотрел он. Сначала ничего не увидела. Только тень между деревьев, полосу солнечного света на траве, движение листьев. Потом услышала низкий рык.

Из-за сосен вышел волк.

Крупный. Спокойный. Совсем не похожий на испуганного дикого зверя, который случайно наткнулся на людей. Он смотрел прямо на нас, и у меня по спине прошел холодок, хотя солнце все еще грело плечи. Палкан стоял впереди, шерсть на загривке поднялась, клыки оскалены, но даже он не бросался на волка. Михаил медленно повернулся к лесу.

— Лена, — сказал он низким, жестким голосом. — Медленно иди за меня.

Я послушалась.

Отступила за его спину, сжимая дневник так, будто он мог защитить от волка. Волк сделал шаг. Потом еще. Его глаза не отрывались от Михаила. Воздух вокруг стал тяжелым.

— Михаил Анатольевич… — прошептала я, и собственный голос показался чужим.

— Тихо.

Волк бросился.

Михаил шагнул вперед, закрывая меня собой, и вдруг его плечи дернулись, будто под кожей прошла волна. Рубашка треснула по шву. Пальцы почернели, вытягиваясь в страшные когти, а из груди вырвался такой рык, что у меня подогнулись колени.

А потом Михаил Анатольевич Медвежич начал превращаться в медведя.