Глава 9

Глава 9

Михаил

Я обратился в зверя в тот момент, когда волк прыгнул на нас.

До этого еще оставалась возможность оставаться человеком: закрыть Лену собой, отпугнуть рыком, дать Палкану команду, сделать шаг, второй, выиграть секунду, чтобы она успела отступить к тропе. Но чужак выбрал броситься на нас.

Он не просто вышел из леса на запах людей и пасеки, не случайно забрел на мою землю, не ушел после предупреждения, а метнулся вперед низко, зло, с оскаленной пастью, и в этой серой тени, летящей через траву, я почуял не зверя, а оборотня. Голодного, дурного от дикой силы и собственной наглости.

Он смотрел и целился туда, где за моей спиной стояла Лена, сжимая дневник практики так, будто тонкая тетрадь могла остановить клыки. И во мне все человеческое, осторожное, рассыпалось за один удар сердца.

Кости пронзило жаром. Спина выгнулась, рубашка треснула по швам, плечи налились тяжестью, пальцы скрутило, ногти вытянулись когтями, и мир резко изменился. Человек еще успел подумать: только бы Лена не испугалась. Медведь же думал проще: защитить.

В нос ударили запахи — волчья злость, сырой мох, теплая кожа моей Пчелкиной, мед, страх, Палкан, который рвался вперед, но ждал моей команды.

Я рухнул на все четыре лапы между Леной и волком, земля мягко приняла вес, когти врезались в дерн, и из груди вырвался рык такой силы, что птицы сорвались с ближайших деревьев от страха. Волк врезался мне в бок, хотел проскочить, обойти, добраться до слабого места за спиной. Не вышло.

Я встретил его плечом и с размаха ударил лапой. Волк вывернулся, подскочил снова, зубы прошлись по лопатке, оставляя жгучую царапину, и медведь во мне взревел с яростью. Я отбросил волка в сторону, он перекатился по траве, быстро вскочил, его глаза горели злобой. Он явно был не местный. Не из тех, кто знает границы, правила, старые договоры и мое право на эти леса.

От него несло дальними болотами, железом, чужими кострами и дурью. Одичавший, может, изгнанный, может, просто слишком долго ходил в облике зверя и лишился ума. Он снова кинулся.

Палкан рванул было сбоку, но я коротко рыкнул, и пес встал, дрожа всем телом. Волк прыгнул, я поднялся выше, ударил лапой его в бок. Он взвизгнул, откатился к кустам, но тут же попытался уйти дугой, к Лене. Я видел краем глаза ее светлое пятно за моей спиной: маленькая такая, застыла, панамка съехала, волосы выбились, дневник прижат к груди.

Меня захлестнул страх. Если она побежит — он бросится. Если она упадет — я могу не успеть. Если она увидит во мне только чудовище, я все равно защищу, а потом уйду, хоть на край леса, хоть в самую темную берлогу, лишь бы она была жива.

Волк сделал короткий ложный выпад на Палкана, а потом метнулся к Лене, рассчитывая, что я сорвусь не туда. Но он просчитался.

Я перекрыл ему путь, ударил снизу, в грудь, когтями вспахал землю и шерсть, и чужак отлетел к соснам, скользя по траве. Он издал злой, болезненный вой, попытался подняться, припал на переднюю лапу, оскалился. Я пошел на него, давая понять без слов: еще один рывок — и он не уйдет отсюда живым.

Чужак попятился. Я зарычал ниже. Волк дернулся, развернулся и исчез между деревьями, ломая кусты, оставляя за собой резкую дорожку из запаха страха и злобы.

Лена…

Я повернулся к ней медленно и осторожно, насколько мог. Медведем вообще грация дается с трудом. Огромная туша, шерсть дыбом, пасть в крови чужака... Передо мной стояла девушка, которую утром я кормил Зоиными булочками, вчера вытаскивал из реки, ночью получил от нее лопатой по голове, а теперь должен был как-то объяснить, что лопатой она била не дикого зверя.

Пчелка смотрела на меня своими огромными голубыми глазами. Бледная, губы приоткрыты, на лбу испарина. Палкан подбежал к ней, встал рядом, тихо поскуливая, но она, кажется, даже не заметила.

Я сделал осторожный шаг к ней. Она вздрогнула.

Медведь внутри рванулся к ней — проверить, цела ли, обнюхать, ткнуться мордой в ладони, успокоить, закрыть собой от любой опасности, от всего мира. Человек, застрявший где-то под шерстью и клыками, приказал стоять. Если она сейчас испугается и отступит, если закричит, нельзя идти за ней. Нельзя давить. Нельзя превращать ее страх в клетку, даже если каждая жила уже тянулась к ней.

Она моргнула. Потом еще раз. И вдруг хрипло выдохнула:

— Михаил… Анатольевич?

Я опустил голову. Почти кивнул.

Лена сделала маленький вдох и вдруг посмотрела на мой лоб. Туда, где под шерстью еще ныла вчерашняя, вернее ночная шишка от лопаты. Ее глаза стали еще больше. Я почти услышал, как в ее голове с мучительным скрипом ворочаются мысли и пазл складывается: медведь ночью, лопата, моя шишка утром. Очень хотелось зажмуриться.

Пора было возвращаться.

Переход обратно всегда неприятнее, чем в зверя, особенно после боя. Тело сжимается, суставы ломит, шерсть уходит под кожу, кости тянет, будто по ним прошлись молотом. Я отступил за ближайшую сосну, чтобы она не видела этго, и отпустил зверя.

Штаны держались на честном слове, ремень болтался, рубашка погибла смертью храбрых. Я как мог привел себя в порядок и только потом вышел к Лене.

Щеки у нее были бледные, и она смотрела прямо на меня. В ее взгляде было столько всего, что медведь внутри затаил дыхание.

— Лена… — начал я осторожно. Голос сел, стал ниже, грубее. — Я сейчас всё объясню.

Пчелка молча посмотрела на меня, перевела взгляд на лес, где скрылся волк волк, потом снова на меня. Красивые. Пухлые губы приоткрылись, и я приготовился к худшему: крики «не подходи чудовище», «что ты такое», к слезам, и к тому, что она сейчас развернется и побежит к усадьбе, а я буду идти следом на расстоянии, чтобы охранять, и ненавидеть себя за каждую секунду ее страха.

А Лена вдруг прошептала с таким томным вздохом, будто призналась в чем-то очень постыдном:

— С детства медведей любила…

Я завис с открытым ртом. Все, что только что произошло, все это ушло на второй план. Я смотрел на нее и не был уверен, что правильно расслышал ее слова.

— Ч-что?

Она растерянно заморгала, потом кровь резко прилила к ее лицу, щеки густо залило румянцем до самых ушей. Она прижала дневник к груди и зажмурилась.

— Ой, я что, сказала это вслух?

— Д-да...

— Тогда я сейчас упаду от стыда. Заметьте, не от страха, а от стыда. Это важно.

Я выдохнул. Вроде бы должен был сохранять серьезность. Объяснять, успокаивать, в конце концов проверить, не ранена ли она. Вместо этого из груди вырвался короткий хриплый смешок. Лена открыла один глаз, потом второй, посмотрела на меня с возмущением, но губы у нее уже предательски растягивались в улыбке.

— Не смейся... У меня нервы сейчас шалят, я только что увидела, как мой руководитель практики стал крупным пушным животным.

— Бурым медведем, — уточнил я зачем-то.

— Спасибо за уточнение, сейчас в дневник запишу. «В ходе изучения медоносов руководитель продемонстрировал… видовую принадлежность».

— Поэтому этот момент в дневник писать не надо.

Пчелка перестала смеяться, посмотрела на лес, и вдруг задрожала. Я подошел на шаг ближе, медленно, показывая руками, что не собираюсь трогать ее, хотя внутри все орало: надо проверить, цела ли. Взять на руки. Унести домой. Запереть в домике. Обойти лес. Найти волка. Добить угрозу. Накормить Лену медом. Зверь после боя думал длинным списком простых действий, а человек пытался не выглядеть сумасшедшим.

— Он тебя не задел? — спросил я. — Лена, ответь. Руки, ноги, спина? Ты не упала, не ранена?

— Нет, — она посмотрела на себя, будто только теперь вспомнила, что у нее есть тело. — Кажется, нет. Я просто… я стояла.

— Ты дрожишь.

— А ты только что был медведем, Михаил Анатольевич. У меня есть право на посттравматическую дрожь.

— Есть, — согласился я и все же подошел еще ближе. — Дай руку.

Она на секунду замялась. Эта короткая пауза ранила больнее волчьих зубов. Но потом Лена протянула ладонь. Свою маленькую, теплую, чуть влажную ладошку. Пальцы у нее дрожали, но она не выдернула руку. Я прошелся взглядом по запястью, локтю, плечу, убедился, что царапин нет, и только тогда позволил себе вдохнуть нормально.

— Надо уходить, — сказал я. — Чужак ушел, но задерживаться здесь не стоит.

— Чужак? Это был просто волк или… — она запнулась, глядя на меня новым взглядом. — Тоже как ты?

— Да, это был волк-оборотень. Одичавший правда. Потом я разберусь с этим.

— Потом? — она резко сжала мою руку. — Ты собираешься пойти за ним?

— Собираюсь, но не сейчас.

— Нет! Не надо… не сейчас, и не потом, и вообще у тебя плечо кровит. Я, конечно, еще не поняла, какая у нас учебная программа, но пункт «руководитель практики бегает по лесу за подозрительными волками с дыркой в плече» туда точно не входит.

Я посмотрел на ее руку, которая крепко сжимала мою. Она тоже заметила, как крепко держит меня, тут же смутилась, но руку не отпустила. В груди стало тесно. Она не боялась и не отступала. Не смотрела как на чудовище. Ее голос хоть и дрожал, но под ними уже угадывалась та самая упрямая Пчелкина, которая ночью вышла с лопатой на медведя и утром гордилась своим безрассудным подвигом.

— До усадьбы дойдешь? — спросил я, стараясь говорить ровно.

— Дойду. Наверное. Если ноги вспомнят, что они ноги и должны ходить.

Палкан настороженно шел впереди, время от времени останавливался, нюхал воздух и рычал в сторону леса. Я держал Лену за локоть на спуске, потому что после шока люди часто падают даже на ровной земле. Она шла рядом молча минуты две. Для Пчелкиной это было тревожно долго. Потом, конечно, не выдержала.

— То есть медведь, которого я ночью… тот, которого я лопатой огрела?

— Да, тот самый.

— Ой… прости.

— Зачет по смелости я тебе уже поставил.

Она издала звук между смешком и всхлипом, потом остановилась, уперев руки в бока, я сразу насторожился. Но Лена просто смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у нее снова зажглось возмущение, живое, человеческое, спасительное.

— Подожди. То есть утром ты сидел за столом с шишкой, слушал, как я рассказываю, что прогнала дикого наглого медведя, и говорил мне «молодец, Пчелкина, пять тебе»?

— Да.

— И даже не сказал, что это был ты?

— Сложно было… не находил подходящих слов.

— Да что там сложного? «Лена, спасибо, что не взяла вилы, это был я». Видишь как информативно.

— А ты бы поверила?

Она открыла рот, закрыла, нахмурилась.

— Нет. Но... Господи, я тебя лопатой ударила… как неловко.

— Все в порядке, ты не сильно-то и ударила.

— Это должно меня утешить?

Она смотрела на меня пару секунд, потом все-таки рассмеялась. Пусть это был нервный и усталый смех, но он был искренний. И мне стало легче идти. Лес больше не казался таким глухим, хотя я все равно вслушивался в каждый шорох, вел ее короткой тропой и держал ближе, чем позволял бы обычный инструктаж по медоносам. Лена пару раз споткнулась, один раз уцепилась за мой локоть, тихонько выругалась. Я хотел предложить понести ее, но понимал, что это сейчас может напугать или смутить. В итоге предложил мягче.

— Если закружится голова, скажи. Я тебя понесу.

— В смысле на руках?

— Да.

Она покосилась на меня, на мое плечо, на рюкзак, на свои кроссовки в траве.

— Михаил Анатольевич, во-первых, ты ранен, во-вторых, я не пушинка, а в-третьих, если ты меня понесешь, я могу окончательно перестать соображать, а мне еще надо задать тебе примерно тысячу вопросов.

— Тогда иди ко мне поближе и держись на руку.

— Иду. Но предложение запомнила. Вдруг потом пригодится в образовательных целях.

Я усмехнулся, и она заметила. Улыбнулась в ответ коротко, смущенно, потом снова стала серьезной. Мы вышли на знакомую поляну, откуда уже виднелись дальние ульи и крыши домиков. До усадьбы оставалось немного. Тепло солнца вернулось, пасека гудела, будто ничего не случилось, будто где-то в лесу не остался клочок моей разорванной рубашки и следы волчьих лап. На краю поляны Лена остановилась. Я остановился тоже.

— Михаил Анатольевич, — сказала она, теребя край кофты, — а ты мне все объяснишь? Расскажешь оборотней, про волка, про себя… и вообще про все-все?

— Расскажу, — сказал я мягко. — Все расскажу. Только сначала Зоя обработает мое плечо, ты выпьешь чай, и я проверю, что с тобой точно все в порядке.

Она вздохнула, но спорить не стала. Потом вдруг подняла на меня глаза. В них еще оставался страх, но рядом с ним уже жило любопытство.

— А потрогать можно?

Я не сразу понял смысл ее вопроса, даже смутился.

— Что… потрогать?

Она густо покраснела, но упрямо подняла подбородок.

— Ну… медведя... Погладить можно?