Глава 5 · Данжавар — город прошлого

Как бы Ришу хотелось никогда не испытывать подобное, но жизнь такова, что в какой-то момент ты столкнёшься с потерей дорогого и близкого. И чем дольше живёшь, тем чаще теряешь. Сперва мать — первая и, возможно, самая страшная потеря для ребёнка. Но он не помнил не только матери, он даже не мог вспомнить, как пережил её потерю. Потом первые запомнившиеся и оттого самые болезненные утраты: уход друзей. Кто-то умер, и эти потери до сих пор терзают сердце; а с кем-то разошлись дороги, но расставание с живыми пережить проще, чем с мёртвыми. И после была самая-самая страшная потеря, точнее, её ожидание, когда он, почти утратив надежду, каждый день приходил в комнату к израненному отцу и смотрел на его сероватое, всё больше теряющее краски жизни лицо. Когда глядел на почти мёртвую Лийришу, которую связывали с жизнью лишь искусные лекарские заклинания. Когда укачивал раненую сестричку, такую крошечную и нежную, и прижимал во сне перепуганного очередным кошмаром брата.

Он мог потерять их всех, и страшнее ожидания потери не было ничего.

Теперь же было с чем сравнить.

До берега реки оставалась какая-то сажень, когда вода выплюнула Вирьяра. Риш вместе с подселенцем одновременно бросились в воду, нырнули на самую глубину. Шерсть зверя ярко вспыхнула, осветив речное дно… но Лирки уже не было. Они обыскали всё. Весь отряд обшарил дно, перерыл речные травы, поднял страшную муть, но его пташка исчезла. Исчезла вместе с тем радостным предвкушением счастья, которое могла дать. Куда? Здесь не было сильного течения, которое могло бы в один момент унести её на несколько саженей. Они искали везде, где могли, звали, надеясь, что она сама выбралась и отлёживается в кустах.

Лирки не было. Не было и тела.

Словно его бесследно пожрала какая-то хоёторская тварь.

И Риш почувствовал гадкое бессилие, точно такое же, как когда он смотрел на медленно умирающего отца. И в душе забурлило чёрное, злое, что-то страшно ядовитое. Настоящее исчезло. Остался только ненавистный хоёторский Лес, сожравший Каю.

Он перестал понимать, что говорят рядом. Изредка до разума доносились полные ужаса голоса Лешия, Исешки, Ирреса и господина Наэша, которые были соучастниками его горя. Их он слышал, их он понимал.

— На другую сторону надо! — настаивал Исешка и лез в воду, но брат удерживал его. — Она могла выползти в кусты на берег и потерять сознание.

— Куда ты лезешь⁈ — голос Лешиего дрожал то ли от гнева, то ли от сдерживаемых слёз, то ли от того и от другого. — Хочешь, чтобы и тебя ещё сожрали⁈

— Лирка, Лирка, Лирочка… — Иррес беспрестанно носился среди прибрежных кустов, бесстрашно совался в воду и ходил по речному дну, выпуская на поверхность только бульки.

— Иррес, мы ещё там не смотрели, — встревоженный господин Наэш сохранял кое-какую собранность. — Помни ил лапами, вдруг её засосало.

Слова охранителей, что времени прошло слишком много, что уже поздно, что теперь только ждать, когда вода отдаст тело, и искать уже его… Всё это Риш отказывался слышать. Именно сейчас он верил в то, что нельзя отступать. Просто невозможно бросить поиски Лирки. Она должна быть где-то рядом, они же связаны с подселенцем и не могут быть далеко друг от друга. Нет, нельзя отступать! Никак нельзя. Когда умирал отец, все боролись за его жизнь и спасли. Когда почти умерла Лийриша, они не захотели с этим смириться и нашли выход. Он найдёт его и сейчас! Даже если Лирка умерла, он найдёт способ, да, найдёт! Есть же Иррес с его знаниями потустороннего, есть необъяснимый господин Исхедиар, любивший рассказывать, как он ищет и перехватывает души своих умерших потомков. Он справится, справится! А Хоётор…

Жгучий яд ненависти очернил душу.

— Она здесь!!!

Крик кого-то из охранителей чуть не вырвал сердце из груди: оно устремилось вперёд быстрее ног. Риш бросился по воде к мужчине, умудрился опередить его и подхватить кашляющую и едва державшуюся на поверхности Лирку под грудью. И сразу почуял бешенный стук её сердца. Казалось, от его пульса дрожит всё её тело. Сумасшедшее ликование опьянило его в разы сильнее, чем ранее яд ненависти, и он вовсе перестал понимать, что говорят вокруг. Услышал только:

— Не тварь ли какая?

Острое, сосущее переживание клыками впилось в сжимающееся сердце, и Риш крепче прижал к груди Лирку. Мокрая, холодная, зубами стучит и тяжело дышит. Неужели это не его Кая? Неужели…

— Пусти!

Иррес мелькнул перед взором и тут же исчез. А затем вновь появился с ликующим воплем.

— Она! Наша Лирочка! Живая! Ух! Это какие-то ваши магические штуки, да, Наэш? Фу, что это у тебя такое склизкое и дохлое на башке?

Он носом спихнул в головы Лирки какую-то дрянь, и Риш тут же уткнулся лицом в её мокрые кудри. И пусть пахнут они сейчас неважно, пусть! Какая собственно разница, если она жива⁈

— Боги, какое везение, что ты хорошо училась! — теперь голос Лешиего дрожал от восторга и почти детской радости. — Больше читай свои книжки, больше! Я тебе с жалования деньгу на них дам, ты только учись больше, чтобы тебя не только утопить нельзя было, но и сжечь. Чтобы с тобой вообще ничего нельзя было сделать, да, Исешка?

Перенапрягшийся Исешка неуверенно радостно улыбался и тяжело опирался на плечо брата. Охранители тоже начинали улыбаться, пока с осторожностью, всё ещё не веря, что Лирка вернулась живой и страшная трагедия обошла их стороной.

Риш добрался до места ночлега, плюхнулся на одеяла спиной к остальным и начал быстро и сосредоточенно стягивать с Лирки мокрую одежду. Иррес закрутился рядом, прикрывая.

— Да чего мы там не видели? — сердился на него Леший, пытаясь ещё разок взглянуть на сестру, чтобы успокоить душу.

— Чего ты там видел? — в свою очередь возмутился Иррес. — Кыш! Не для твоих бесстыжих глаз зрелище!

Лирка почти не сопротивлялась, когда Риш раздел её до лифа и портков и, завернув в одеяло, уже под его прикрытием стянул и мокрое исподнее.

— Чего нос трёшь? — напустился Иррес на охранителя, который смущённо почесал упомянутое, когда увидел мокрые портки. — Женское бельишко никогда не видал? Девственник?

Мужчины не выдержали и рассмеялись. Смех был нервным, слегка дребезжащим, но в нём ощущалось облегчение после пережитого.

— Фу, всё ещё этой дрянью воняет! — Иррес брезгливо потёр нос лапой. — Эй, Леший, помой мне его.

Пока подселенцу мыли нос, Риш тщательно завернул Лирку в одеяла и теперь сидел с закрытыми глазами и крепко обнимал её. Истерзанный переживаниями сов внутри успокаивался и лишь расстроенно и немного сердито квохтал.

— Эй, Лирка, чес слов, я уж думал всё! — после сильных переживаний Лешия всегда тянуло поболтать. — Мысли как клочья летали. Думал, что делать дальше без тебя будем, а у самого не какие-то дельные мысли в голове, а какое дерево в твой пепел посадить. Понимаешь? Я тебя мыслями похоронил уже.

— Да не ты один, — признался Вирьяр. — Я вообще подумал, что пойду на её… на костёр госпожи как жертва. Ну знаешь, в старые времена вместе со знатным покойником жён и слуг сжигали. Вот я думал, что и меня хайнес так же отправит.

Риш с закрытыми глазами прислушивался к их разговорам. Сам он не думал ни о дереве, которое могло бы пусть корни в пепел Лирки, ни о её холодном теле, которое могло бы возлечь на погребальный костёр.

Он успел подумать только о размерах самого костра.

Костра размером с весь Хоётор.

Лирке понадобилась четверть часа, чтобы отдышаться, согреться и тихо рассказать, что с ней произошло на самом деле. Молча выслушав её, Иррес вскочил и бросился вниз по склону, что-то вынюхивая. Потом позвал Лешиего, и тот по его требованию притащил на большом листе лошака студенистое сероватое тело «шапочки» с нитями-щупами. Увидев её, Лирка почувствовала облегчение, потому что произошедшее было столь невероятно, что она сама себе не очень верила, и было приятно увидеть подтверждение своим словам.

— Это один из спутников Истаридана, — Иррес презрительно искривил губы. — Куча мелких водяных бессмертных тварей, которые могли пролезть в любой водоём. Шпионили для него.

Про то, что созданы они из крови Иш-хадри-сс, Лирка говорить сразу не стала. Подозревала, что для Ирреса будет болезненным уже упоминание бывшего друга. Но дух отреагировал вполне достойно.

— Неубиваемые паразиты. Сколько ни пытался их вывести, так и не вышло, — продолжал Иррес. — Даже странно, что эта дохлая.

Лирка помялась и всё же рассказала — очень коротко — про сцену из, вероятно, далёкого прошлого, которую показал ей дух, и про то, из чего были созданы эти мелкие «паразиты».

Тут Иррес отреагировал куда эмоциональнее. Вскочил на лапы, пометался из стороны в сторону, а потом под недоумёнными взглядами отряда вновь улёгся. Головой к реке, будто ожидал появления старого друга.

— Я подозревал это, — наконец признался он. Помолчал и завёл тихий рассказ, чтобы слышали его лишь сидевшие рядом. Впрочем, чуткие к звукам охранители всё равно слышали, но делали вид, что заняты другими делами. — Те самые войны, которые вы называете Древними, начинались как кучка разрозненных сражений между разными народами, богами и духами, которые что-то не поделили. Постепенно обиды множились, и всё переросло в мировые войны. Мир смертных от этого больше всего страдал. Просто в мире бессмертных не так просто отплатить обидчику. Мы же бессмертные, а мир бессмертных подпитывает наши силы. В мире смертных мы более уязвимы, а боги и вовсе зависят от своих народов. Да и мы все зависим от существования этого мира. Была у нас раньше парочка богов, Чанваша̀р и Айвасарѝта, — рассказа давался Ирресу нелегко, но после того, как Лирка едва не умерла, события прошлого уже не казались такими страшными. — Чанвашара интересовал только его народ. Крайне высокомерный и самовлюблённый тип, желал быть лучшим среди богов. Айвасарита тогда была миленькой, нежной и даже нравилась мне. Родители поставили их в пару, но Сариту очень обижало, что Чан не только не уделял ей внимание, но и ещё очень пренебрежительно относился к ней, считал глупой, недалёкой и вообще просил Родителей дать ему кому-нибудь поумнее. Мне её было жаль. Тогда она действительно было хорошей. Это потом неправильные поступки и нежелание признавать свою вину изменили её, сделали такой… какая она сейчас. Чанвашар создал наагашехов. Их сейчас не существует, но тогда многие боги были возмущены, что Чан поступил неправильно, создав такую опасную расу, это, мол, угроза самому миру. Родители тоже были недовольны, Чан же считал, что ему просто завидуют потому, что никто не в состоянии сотворить ничего подобного. Но Айвасарита была неглупой, она прекрасно разобралась в его творении, создала по подобию нагов, ещё и в разработку Чан внесла своё дополнение. Тот, конечно, был в ярости. В итоге, конфликт, который развернулся между ними, перерос в глобальную войну, которая объединила всех, кто когда-то на кого-то был обижен и имел какие-то претензии. Я сперва не участвовал в ней, а вот Истаридану пришлось, потому что Великий Хоётор стал ареной боевых действий.

Повисла недолгая тишина. Иррес собирался с силами, чтобы приступить к самой неприятной части повествования.

— Ему это не нравилось, но он боялся за свою страну, за свой народ, хотел их защитить и объединился с теми, кто, как ему казалось, сильнее и рассудительнее. Выступил на стороне Чанвашара. Тем более, что поступок Сариты Истаридан считал ужасно неправильным. Но до определённого момента в битвах участвовал мало, оборонялся больше. А потом Зоэрад уничтожил народ нашего друга Ояннодера. Он ненарочно это сделал. Вызвал бурю в океане во время битвы, и вода накрыла остров, где жили смертные Ояннодера. Ояннодер вообще не участвовал в войне. Он допустил много ошибок при создании своего народа, и тому было очень тяжело выживать в мире. Мы с Истариданом много ему помогали, он очень хорошо заботился о своих смертных и всё ждал, когда родится более сильное поколение, уже способное не выживать, а жить в этом мире. Но потоп их погубил и Ояннодер исчез вместе с ними. Я тогда ушёл искать его. Боги обычно не исчезали сразу, они засыпали и спали многие тысячи лет до того момента, когда действительно умрут. А Истаридан решил отомстить Зоэраду той же монетой и проклял его народ, народ, который я считал своими младшими братьями и сёстрами. И те начали умирать. Я… — голос Ирреса оборвался. — Я не понимал, как мой друг мог сделать больно мне. Я был очень… Я просто не понимал, что происходит. Чувствовал себя… ужасно. Мне хотелось, чтобы он понял, понял, что именно сотворил, ощутил мою боль, как свою… Мне хотелось отомстить и за детей мира, но больше за нашу разрушенную дружбу. Тогда мне казалось, что это справедливо. А потом, когда я убил их всех, всю правящую семью Хоётора и смотрел, как Истаридан бьётся в рыданиях и пытается их оживить, понял, что сотворил… что-то не то, — каждое слово давалось с трудом. — Я смотрел на свои руки, и, мне казалось, что они красные даже тогда, когда совершенно чисты. Я помнил каждую жизнь, которую тогда оборвал. Мы… мы все тогда были очень юными, как сам мир. Может, нам не хватало мудрости, опыта, понимания, что месть только множит обиды… Не хватало контроля, было слишком много эмоций… Не знаю! Наэш говорит, что мы были слишком юными и не было никого, кто мог бы поделиться с нами жизненным опытом, историей того, к чему может привести такая месть. Это же было самое начало истории мира, и мы не знали ни ошибок, ни удач. Не знаю. Я убил их. А потом начал чувствовать, что с моим разумом что-то происходит. Не сразу обратил внимание. Мне было не до того, я боролся с проклятием детей мира, пытался обратить его вспять и изменить, чтобы они всё же остались живы. Нам это удалось, но теперь я участвовал в каждом сражении, в которое шли мои смертные братья. И с каждой новой смертью мой разум искажался, я всё сильнее жаждал мести, обида пожирала меня, я жаждал… победить. Тогда мне казалось, что с победой я наконец успокоюсь и мой разум вернётся ко мне, а обида исчезнет. Я постоянно искал столкновения с Истариданом, Исхедиаром или Ссадашилием — виновниками бедствий детей мира. Я отомстил Исхедиару и Ссадашилию, сделав их слабыми и беспомощными. Но не мог никак остановиться в сражении с Истариданом. Он… был моим другом, и это злило меня ещё больше. После того, как он отказался от своего разума, наши битвы стали ещё злее. Но боги покинули Хоётор, а безумных духов было куда больше. Истаридан не справлялся с нами и в конце концов просто куда-то исчез. А я так погряз в безумии, что его судьба перестала меня волновать. Впрочем, меня тогда вообще мало что волновало. Да я ему вроде как… отомстил.

Повисла тишина. Гнетущая, не очень приятная. Каждый переживал рассказ древнего духа по-своему.

— Эту историю следовало бы записать для потомков, — наконец сказал Риш, прижимаясь щекой к макушке Лирки. — В назидание.

Иррес недовольно дёрнул ушами.

— Было бы там что записывать! У потомков вопросов будет больше, чем слов в самом предании. Наэш меня ими едва не задушил! Почему вы сошли с ума? Может, поэтому? Или поэтому? А как Истаридан объяснил свой поступок? Он же знал, что ты любишь это народ… Почему он отказался от своего разума? И кучу других вопросов, ответы на которые я не знаю.

Лирка посмотрела на студенистое тело «шапочники» и решила, что раз Иррес смог рассказать о болезненном прошлом, то выдержит и то, что она сейчас скажет.

— Это создание было живо, — она кивнула на «шапочку», — пока не опустилось на мою голову. Истаридан сказал, что я займу место тех, кого ты убил. Это вновь свяжет вас и…

— Что? — Иррес в ужасе распахнул глаза и приблизил морду к лицу Лирки. — Почему ты не сказала сразу? Не может быть… Нет! — он вскочил и бросился по склону к реке. — Выходи, подлец! Решил отомстить мне, скотина⁈ Выйди и держит ответ за то, что сотворил! Ну же, трус? Ты же хотел поговорить? Вот он я! Говори! Где ты⁈

— Я здесь, Иррес, — вдруг раздался ровный спокойный голос, но донёсся он не от реки, а откуда сверху.

— Что? — Иррес круто развернулся. — Ты всё это время был здесь и молчал?

— Я не думал, что ты хочешь слышать меня, — печально произнёс голос.

Повисла напряжённая тишина. Все, кроме Лирки и Риша, повскакивали. Женщина же в недоумении крутила головой. Этот спокойный голос мало походил на голос безумца, который явился ей на дне реки.

— Это Истаридан? — спросил Риш.

— Нет, — неохотно отозвался Иррес. — Это его разум.

Лирка спешно переоделась в сухое, а вместо мокрых сапог достала кожаные обмотки, которые на такой случай служивые с собой и таскали. Ну и на случай, когда надо подобраться очень и очень незаметно.

Лагерь спешно свернули, и отряд двинулся вверх по склону вслед за Ирресом, который ругался, поминал бывшего друга страшными и не всегда ясными для Лирки словами и время от времени окликал «голос разума». На этот голос они и шли.

И вышли к высокому, высохшему обомшелому дереву с подчистую обломанными ветвями.

Чуть позже стало ясно, что это и не дерево вовсе.

— Шпиль храма, — подселенец обнюхал цветастую «кору». — Значит, под нами крыша.

Сразу стало неуютно. Неуютно от мысли о могуществе времени, которое утянуло под землю огромный храм. А по словам Ирреса тот был очень велик.

— Вряд ли здесь есть то, что вы ищите, — с печальным вздохом произнёс голос разума. Он будто бы одновременно шёл с разных сторон, только для Ирреса его звучание имело определённый источник. — Он часто приходил сюда, делился своими планами. И про яд тоже рассказывал. Но спрятал ли он противоядие где-то здесь, я не знаю.

— Ты-то и не знаешь, что делает твоя часть? — недоверчиво спросил Иррес.

Лирка отметила, что её друг нервничал и злился при общении с разумом Истаридана даже больше, чем когда пытался выискать безумного бога на берегу реки.

— Я всего лишь разум, мои возможности очень малы. Посмотри в алтарной части. Храм разграбили, но алтарь не трогали из страха, что там могу быть я. Но не думаю, что вы найдёт то, что ищите, здесь. Мне жаль.

— Не говори, что тебе жаль! — Иррес разъярённо оскалился.

Казалось, его выводил из себя уже спокойный, чуточку виноватый и очень смиренный голос бывшего друга. Лирка же чувствовала замешательство, ибо вообще не могла соотнести голос с тем мальчиком, которого видела в реке. Слушая говорившего, поневоле воображаешь взрослого, умудрённого жизнью мужчину.

— Зачем он подослал к Лирке своего паразита? Чего хочет добиться, сделав её… У-у-у, тварь! — Иррес не мог угомониться.

— Они не паразиты, — мягко поправил голос, — а просто мои… его спутники. Я не знаю его мысли. Мы слишком давно не вместе.

— Он мне отомстить хочет? — Иррес будто и не слышал.

— Не знаю, — но печаль в голосе показывала, что дух мог быть прав в своих подозрениях.

— Ты наконец скажешь, что не так⁈ — вышел из себя Риш.

Он крепко придерживал Лирку за ремень и не отпускал далеко от себя. Женщина, пережив не так давно самый странный опыт в своей жизни, смиренно стояла рядом и возмущаться её пока не тянуло.

Иррес круто развернулся и, приблизив морду почти вплотную к лицу Риша, прошипел:

— В этой тухлой дряни была заключена кровь правящей семьи Хоётора, Иш-хадри-сс. И теперь эта кровь в Лирке. Смекаешь, какая подстава?

Риш нахмурился. Откровенно говоря, после недавнего отчаяния соображал он не очень-то споро.

— Это значит, что она теперь может взять атрибуты правящей семьи, если те найдутся, и они её признают. А знаешь, как в Хоёторе относятся к тем, кто хочет взять в свои руки всю власть? Пусть и номинально. На неё объявят охоту!

Лирка тут же была притиснута к боку.

— Он хочет отомстить мне! — заключил Иррес.

— Может, он хочет, чтобы ты помог изменить отношение к правящей семье в Хоёторе? — разум, видимо, не хотел терять веру в своего хозяина. — Ты ведь когда-то уже менял…

Иррес зарычал, и голос умолк.

А Лирка сообразила, в чём вся соль мести. Ведь именно с подачи Ирреса когда-то в Хоёторе начались гонения и преследования правящей семьи, всех, кто был связан с ней, и тех, кто метил на её место. А теперь она, его друг, в опасности из-за того, что в ней несколько капель той ушедшей в небытие семьи. Тонкая месть, где Иррес будто бы сам и виноват, ведь это с его подачи цветёт ненависть к Иш-хадри-сс.

Хоётор — шкатулка с обидами, болью и страшнейшими ошибками, многие из которых уже необратимы. Нужно быть действительно безумным, чтобы возвращаться сюда, в место, где живут кошмары прошлого. Лес всего лишь олицетворение внешней опасности, и под своим покровом он скрывает, отвлекает внимание на себя от куда более ужасных тайн.

— Где атрибуты власти? Ну же! Отвечай! — требовал Иррес. — Это ты должен знать!

— Увы. Я спрятал их ещё до своего разделения, но он потом перепрятал их. Сказал, что отдал нашим спутникам, а те отнесли атрибуты на хранение Ваираку.

— Ваираку⁈ — изумился дух. — А он щебань выстани…

— Иррес! — Риш был не то чтобы оскорблён ругательствами в сторону бога. Просто, когда Иррес начинал ругаться, кусты рядом нехорошо шевелились и тянули к нему колючие ветви.

— Он всё это время знал, где атрибуты, но молчал! — продолжал негодовать Иррес. — Ещё и мне что-то говорил… А, козлина!

— Разберёмся с этим после возвращения, — пресек продолжение возмущений Риш. — Сейчас ищем то, зачем пришли. Ты помнишь, какая здесь крыша? В каком месте нам лучше начать копать?

— Подожди, — отмахнулся Иррес.

Дух шумно принюхался к траве, потом закрутил башкой по сторонам.

— Юг там, — помогла Лирка сориентироваться.

— Ага, — дух когтями содрал пласт земли и подпрыгнул на месте. — Думаю, где-то зде…

Крах! Утробный треск раздался прямо из глубины земли, и почва под ногами провалилась. Вниз с коротким вскриком рухнул стоящий рядом с хайнесом Вирьяр и сам Риш с Лиркой. Причём Лирку утянул Сильнейший, всё ещё державшийся её за пояс.

Полёт в темноте был очень кратким. Миг и Лирка с хайнесом зависли в воздухе, повиснув на невидимой нити, которая не позволяла женщине уходить от подселенца дальше, чем на десять саженей. Чуть позже раздался мягкий плюх, а следом тихий стон Вирьяра.

— Лирка!!! — заорал сверху Иррес.

Подселенец раскорячился в проломе, упёршись в края всеми четырьмя лапами.

— Я свихнусь! — прорычал разозлённый Риш. — Какого Тёмного ты, башка дурная, прыгал⁈

— Какого ляда ты её с собой утащил⁈ — в ответ заорал Иррес. — Не висни на нас, прыгай давай! Всё нутро из-за тебя болит!

Лирка стискивала зубы. Натяжение действительно было не очень приятным.

— Тут уже невысоко, — хрипло сказал откуда-то из темноты Вирьяр.

— Ты как? — тут же спросил Риш.

— Да ничего… вроде. Тут… ветки что ли…

— Корни, — сообразил хайнес, ногой нащупав опору.

Встав на неровную, весьма бугристую поверхность, он приподнял Лирку и помог ей усесться на свои плечи. Натяжение тут же ослабло.

— Эй, вы там как? — наверху царило оживление.

— Пока нормально, — отозвался хайнес. — Вирьяр, похоже, малость расшибся.

— Я сейчас к вам спрыгну, — сказал Иррес.

— Куда? — резко воспротивился Риш. — Тут ни зги не видно! Башку свою непутёвую пробить хочешь?

И в этот момент над его головой вспыхнул большущий, размером с арбуз светляк. Его сияние осветило сосредоточенное лицо Лирки, которая, что-то беззвучно шепча под нос, выводила пальцами печати в воздухе. Свет становился сильнее, и из темноты начали постепенно вырисовываться древесные корни. Они покрывали здесь всё и переплетались так густо, что не было видно ни пола, ни стен, ни потолка. А провалиться они умудрились в единственном месте, где корней не было.

— Умеешь ты места выискивать, — проворчал Узээриш.

— Хватит, — голос подселенца вдруг изменился, чем малость насторожил всех. — Он у тебя сейчас взорвётся.

Лирка сразу узнала господина Наэша и перестала рисовать печати. Светящийся арбуз — даже почти такой же полосатый — взмыл выше, и его сияние расползлось в разные стороны и выхватило голову лежащего среди корней Вирьяр. Что ж, посадка у него по крайней мере было не очень жёсткой.

Иррес спрыгнул вниз и приземлился, спружинив лапы так сильно, что почти лёг брюхом на корни. Выпрямился, недовольно встряхнулся и пошёл обследовать помещение. Риш опустил Лирку, и они пошли смотреть, что там с Вирьяром.

Тот сильно ушибся, но сломать крепкие кости тренированного оборотня было не так просто. Лирка на всякий случай проверила его внутренности простеньким лекарским заклинанием, но разрывов и кровотечений не нашла.

— Эй, вы там, наверху! — Иррес вернулся и задрал голову к пролому. — Пройдите на пять саженей левее и хорошенько тресните под кустом розяки. Там окошко должно быть, хоть свет запустим.

— Да как бы вас не завались! — возмутился Леший.

— Тут всё корнями подпёрто, не боись.

Несколько минут поисков, потом ещё пара минут работ, и от потолка внутрь отвалился и повис на корнях кусок, а за ним в помещение потёк тусклый свет. Его дорожка, сотканная из пляшущих пылинок, наискосок опустилась вниз и мягко осветила белый камень. Заинтересованная Лирка направила свой гигантский светляк чуть ближе, и из тьмы вынырнула десятисаженная статуя.

На миг женщина опешила и отступила, утягивая за собой хайнеса, но потом всё же сообразила, что это просто огромный кусок камня, которому придали вид безмятежно улыбающегося прелестного мальчика. Он сидел на постаменте, который полностью скрывали корни, свернув ноги кренделем, и держал когтистые ладони на коленях. Белые глаза, в которых уже истёрлись линии радужки и зрачка, смотрели прямо перед собой, длинные волосы опускались по груди и ногам вниз и исчезали где-то в корнях. А за головой мальчика висел белый круг.

— Так, — голос Ирреса звучал показательно равнодушно, и от статуи он отвернулся слишком быстро, — мы в молельном зале. Алтарная часть где-то за ним. Пойду посмотрю, как там всё заросло.

И шагнул куда-то за статую.

Вниз начали спускать другие члены отряда. Хайнес тихо раздавал приказы, откуда и как начать исследование храма.

А Лирка не могла оторвать глаз от нежной улыбки статуи. Губы не были разжаты, острые зубы спрятаны, но после знакомства с безумным богом его изображение казалось устрашающе невинным. Будто бы сейчас каменное лицо оживёт, губы раздвинутся, а глаза коварно прищурятся.

Время, а скорее древние заклинания, пощадило статую, каменный бог сохранился очень хорошо, и даже корни увили его не очень сильно. Но лицо, плечи, грудь и колени бога покрывали глубокие царапины, словно кто-то когтями пытался разодрать камень. Лирка посмотрела на хвост Ирреса и решила ничего не спрашивать.

И вновь взглянула на статую бога-мальчика, который когда-то был главным богом Великого Хоётора.