Глава 17 · О чужой судьбе и свободе

В сгустившейся тьме хоёторского Леса Дом Духов казался безжизненным. Ещё более безжизненным, чем бездушный камень, вокруг которого могли бы завиваться бурлящие потоки воды, шевелиться шелковистые листочки травы, сухо потрескивать ветвями кусты и оплетаться древесные корни. Он стоял как похоронный столб на свежей могиле — зияющей мёртвой ране, не успевшей затянуться покровом жизни — зеленью. Лес подступал к Дому плотно, но рядом с его стенами всё смолкало и замирало. В движении оставалась только тень, переходящая с одного места на другое в течение дня и не останавливающаяся в черноте ночи.

Вот и сейчас она, клубясь, прокралась над землёй, протиснулась в щель неплотно прикрытых тяжёлых дверей и слилась с внутренней темнотой, столь плотной, что, будь у тени глаза, она бы точно заплутала и сгинула в недрах Дома. Но дорогу ей указывало другое.

Ощущение жизни.

Она безбоязненно тянулась ввысь, мягко касалась настенных скульптур, хранящих в себе прошлое, и ввинчивалась во всё более плотную, почти ощутимую материально черноту. Путь наверх казался бесконечным, но, словно миновав тончайшую грань, тень тревожно сбилась к её поверхности, стараясь не встрять в пятно света. Он звездой мерцал в пустоте, озаряя три фигуры. Никаких предметов, стен, потолка или пола. Хотя и чудилось, что присутствующие стоят, взмётывающаяся чёрной дымкой поверхность под стопами материальной не казалась.

Присутствующие были чрезмерно высоки. Один сидел на «полу» и с детской озабоченностью высыпал из чёрной дымки, превращавшейся в его невероятно длинных и гибких пальцах в серый песок, курганы, замки, дороги и фигурки животных. Всё его тело закрывала материя светлого оттенка, не различимого в желтоватом свете мерцающей звезды. Пока он сидел, ткань собиралась складками вокруг него, как гора песка, из которой торчали длинные руки и голова на изящной шее. Умиротворённое лицо сражало странной, отталкивающей и пугающей красотой, видя которую даже глупец услышал бы «Не обманывайся мной». Но лёгкая полуулыбка и радостный, детский блеск в глазах вновь обманывали. Под полуприкрытыми веками плескалось тускло-голубое море, в котором плавали три зрачка. Само лицо походило на искусно сделанную, но совершенно неподвижную маску с застывшими в изогнутом положении губами. Стекающие в чёрную дымку волосы казались крутыми склонами вздымающейся ввысь горы, матово ровными, словно готовыми от малейшего шевеления посыпаться и поплыть вниз неустойчивой песчаной породой.

Стоящая за его спиной фигура была самой тонкой и изящной и своими очертаниями, проступающими под слегка плывущей по воздуху одеждой, напоминала женские. Длинные белые волосы клубились за спиной молочным туманом, а вот лицо было сложно запомнить. Оно менялось едва ли не каждое мгновение, и его очертания постоянно плыли и дрожали, будто его обладатель носил несколько слоёв полупрозрачных масок. Неизменными оставались только зеленовато мерцающие глаза, не имеющие ни зрачка, ни ресниц. Неживые и каменные, как поделки из водяного хризолита.

Третья фигура была самой высокой и самой беспокойной, металась из стороны в сторону. Длиннющая и широченная одежда закрывала руки и ноги — или что было вместо них — полностью, рукава хвостами мели чёрную дымку, а теряющиеся где-то в ней же концы белых волос раздражённо шевелились. Если лицо сидящего было пугающе прекрасным, то лицо мечущегося имело какую-то притягательную уродливость, как искривлённые стволы древних деревьев в дремучем лесу. Все его черты плыли в безобразной несимметричности: правая половина лица была спокойна и умиротворена и в резких линиях виделось даже что-то благородное; а вот левая искажалась от бешенства, шла складками от морщин ярости, уголок губ тянулся вверх, истончая и без того прозрачные губы и демонстрируя чёрные зубы и пару внушительных клыков, светлого же оттенка глаз — вполне обычный на вид — был широко распахнут и выдавал безумие своего обладателя.

— Уходи, уходи, уходи! — истерично шипела левая половина, левый же рукав дёргано мотался из стороны в сторону, будто хотел вымести улыбающуюся многочисленными масками женщину прочь. — Не хочу видеть… ты… Она! Ты она! Ненавижу… ненавижу… — безумная половина лица сморщилась ещё больше, искривилась и из левого глаза потекли слёзы обиды и злости.

— Ох… — тихий жалостливый вздох теплом покатился к истерящему, но тот дёрнулся и развернулся больше правой половиной лица, которая слегка досадливо нахмурила бровь.

— Не нужно, — он прикрылся от чужой жалости правым рукавом, — сам успокоюсь. Не прикасайся ко мне, я с трудом выношу твоё присутствие. Зачем ты здесь? Я не дозволял приходить сюда каждый раз, когда тебе вздумается. Это… — левая половина истерично зашипела: — .. моё!

— Я не покушаюсь на твою территорию, — голос у многоликой определённо был женским.

— Врешь! — негодующе выплюнул леволицый, будто одержимый двумя сознаниями. — Ты как она…

— Если не будешь оскорблять меня сравнениями с ней, — в голосе женщины зазвучало презрение, — я не трону твою территорию. Помни, кто из нас сильнее.

Левая половина лица мучительно закусила задрожавшую губу, и мужчина промолчал, признавая обидное превосходство.

— Я пришла к тебе потому, что среди нас всех ты один из немногих, кто хотя бы наполовину в разуме, — женщина коснулась щеки, и её лицо обрело чёткие очертания. Весьма милое, слегка округлое лицо смертной женщины, которую выдавали только каменные глаза. — Ко мне приходил Расххерида̀н.

— Опять плакал из-за своего заточения? — мерзко порадовалась левая половина лица. На правой мелькнуло разочарование, словно его расстроило собственное поведение.

— Он видел Ирресашау.

— Что? — правая половина удивлённо округлила глаз, а левая — испуганно распахнула. — Жхерра̀ не соврал? Он действительного видел Ирресашау?

— Похоже, он в самом деле мог его видеть, потому что Расххеридан видел его глазами смертного… смертной.

— Как он смог? — правая половина встревоженно закусила губу. — Он заточен, он не может приходить в Хоётор. Никто из нас не стал бы передавать смертным сделанные им вещи. Или… — правый глаз подозрительно прищурился на женщину.

— Не в моих интересах помогать ему, — фыркнула та. — У его жреца и шаманов могли остаться сделанные им вещи, и они, как преданные слуги, могут продолжать распространять их, чтобы помочь своему Господину выбраться.

— Его жрица давно на перерождении[1]! — взвизгнула левая половина.

— Но род Арван существует, — напомнила женщина. — Мы оставили их, помнишь? Такие могут послужить и нам. Силы шаманов рода Арван близки к возможностям древних.

— Надо было уничтожить их ещё тогда! — злилась левая половина.

— Мы не можем разбрасываться силами, мы и так потеряли Арван-Ё, — холодно напомнила женщина. — Нужно использовать их как жрецов, но вы все как один трусите!

Правая половина уязвлённо поджала губы.

— Мы вернём Арван-Ё, — уверено заявил мужчина.

— И Расххеридана тоже, — женщина улыбнулась, и её лицо поменялось, став более вытянутым, скуластым, хищным, но по-прежнему красивым. — Ворота в Авран-Ё в момент потери города принадлежали ему. Освободим город, освободим и его. Это неизбежно, так что не стоит портить с ним отношения. Пусть он сейчас и не может прийти в мир смертных, но слабее он не стал.

И правая, и левая половины сморщились в одинаковом раздражении.

— Если мы найдём и уничтожим его печать…

— Если, — ласково выделила женщина. — Но мы не знаем, где она. А теперь есть проблема ещё больше. Ирресашау, о котором не было ни одной вести несколько веков.

— Где он? Ворота в Арван-Ё были и его воротами, он был там Господином. Неужели он нашёл способ обойти запрет и пройти в Хоётор через чужие ворота?

— Ирресашау в Салее.

Тихий ответ потонул в молчаливом изумлении. Только третий член компании продолжал строить песчаные фигуры, словно не слышал и не видел никого.

— Похоже, он больше не нуждается в воротах, — женщина улыбнулась, наслаждаясь ошеломлением собеседника, и её губы прямо в улыбке стали полнее и сочнее. — Расххеридан не смог связано описать, каким он видел Ирресашау. Его разум… всё такой же. Он мог только сказать, что чувствовал печать Жхерра на смертной и печать самого Ирресашау… в нём самом.

— Как в нём? — правая половина сморщилась в непонимании.

— Внутри. Не смотри так. Я понимаю не больше тебя. Попытаюсь поговорить с Расххериданом ещё раз, когда он немного успокоится. Может, его разум станет яснее и ответы тоже. Если Ирресашау вернётся, то все наши труды могут стать… перестать существовать. Он самый безумный из нас, один из самых сильных, самых неподконтрольных… Ему нельзя возвращаться, он уничтожит всё, что мы взрастили, он… — женщина потянулась к правой половине лица мужчины, — … уничтожит тебя… твою часть.

— Он не сможет, — уверенно заявил мужчина, но тут же был перебит левой половиной собственного лица: — Ты просто боишься, что Ирресашау отберёт тут власть, что ты смогла взять.

— Мы с ним никогда не боролись за власть, — напомнила многоликая.

— Но ты всегда хотела то, чем владел он.

— Я хотела сохранить то, что он портил! — рявкнула женщина, и на миг из глубины масок выглянула фарфорово-белая личина. Но она тут же скрылась, не позволив рассмотреть себя полнее. В движениях многоликой появилась дёрганность, она словно с трудом держала себя в руках. В сменяющих одна другую масках отразилось безумие. Но она справилась, переборола себя и успокоилась.

— Я не порченный! — разозлилась левая половина, вновь потекли слёзы.

Женщина с жадным нетерпением двинулась к нему и почти взмолилась:

— Дай мне утешить тебя! Тебе полегчает, позволь же…

— Нет, — правый рукав решительно упёрся в её грудь. — Мне не помогут утешения, не трогай меня. — И заистерила левая половина: — Вот именно, не трогай! Ты какая же, такая как она!

Он решительно взмахнул длинным рукавом, и его хвост смёл песчаные постройки. Оба — и многоликая, и разбитый надвое — испуганно замерли, смотря на сидящего рядом с ними мужчину. Тот застыл. Искрящиеся детским восторгом глаза ошеломлённо округлились, улыбка сползла, губы обиженно изогнулись. Он коснулся длинными пальцами рассыпавшихся фигурок… и по его щекам потёк-посыпал песок. Он сидел и молча оплакивал гибель своего творения, а виновник с облегчением отступил, осознав, что его так и не увидели.

— Его-то ты зачем притащила? — напустилась на многоликую левая половина.

— Он сам пришёл, — та смотрела на плачущего с сострадательной жалостью и нервно шевелила пальцами, явно борясь с желанием утешить. — Он же не слышит и не видит. Как я могла убедить его не ходить?

— Жалкое зрелище, — впрочем, испуг разбитого надвое мало соответствовал его презрительно-жалостливому утверждению. — Он так силён и мог бы стать Главным.

— Самые сильные — самые безумные. И они стоят во главе нас, — многоликая усмехнулась. — Мы всё ещё надеемся, что спасение будет в силе…

— В силе победа! — разъярилась левая половина. — А победа… победа… — мужчина застыл, и его левая половина впервые расслабилась в умиротворении. — Победа — это победа над всем.

— Тогда почему Главный безумнее тебя?

— Ты врёшь!

Нестрашный вроде бы вопрос, но он привёл разбитого в настоящее беснование. Вновь заметавшись, он торопливо затараторил:

— Он просто притворяется… Да! Притворяется, чтобы не отличаться от нас! Я же притворяюсь? Притворяюсь! И он, он тоже! Ты просто боишься, что я встану у тебя на пути к победе. А я встану, встану!

Разбитый решительно топнул ногой, опустив её в песчаные руины. И тут же отпрянул, на манер курицы поджимая левую ногу. Плачущий уставился на мощный отпечаток трехпалой птичьей лапы и слегка приподнял голову, исподлобья уставившись на разрушителя. Все три зрачка схлопнулись в один, и разбитый испуганно выпучил глаза, поняв, что его видят.

А затем зрачки расплескались, наполнив глаза сплошной чернотой.

Дом Духов сотряс дикий разъярённый крик, перебудивший не только становище хуани-са, но и почти весь гостевой лагерь. Где-то в вышине послышался страшный хруст, и вниз рухнул обломок камня — часть крыши. Он едва не придавил выбежавшего из своего шатра сына жреца, и тот истошным воплем оповестил, что Господин гневается. Становище наполнилось испуганными криками и топотом. Разбуженный жрец смело припустил к Дому Духов.

Между его ног незамеченной выскользнула тень. Нырнув в кусты, она, скрытая ночью, стремительно потекла в ту часть лагеря, где расположились нота-са, и прошмыгнула в шатёр Ли-риан-си.

Тот встретил её встревоженным взглядом. Проснувшись от вопля, он сразу заметил, что тени нет рядом, и серьёзно взволновался.

— Куда ты опять улетала, неразумная? — раздражённо прошипел он, протягивая руки и принимая тьму в объятия. — Говорил же, никогда не оставляй меня одного.

Тьма ласково прильнула и обволокла его, словно обнимая в ответ.

Лоа, как и все в лагере, проснулась от дикого визга и по привычке, которую вряд ли когда-то изживёт, начала шарить рядом в поисках оружия. Но в её запястье вцепились дрожащие пальчики перепуганной девчонки, напросившейся спать рядом. Вторая жена её мужа, едва не плача, жалась к ней и цеплялась за неё изо всех своих сил. Откровенно говоря, очень слабых сил.

— Спи, — Лоа устало потёрла лицо свободной рукой. — Чей-то Господин сердится.

— Он покарает нас? — девчонку откровенно трясло.

— Если не ляжешь спать, тебя покараю я, — пригрозила Лоа.

Это помогло. Не сказать, что девчонка испугалась, но спокойствие старшей жены слегка успокоило и её. Опять умостившись на шкурах, она, даже не спрашивая разрешения, плотнее притиснулась к Лоа, отчего та раздражённо сжала зубы.

Но ничего не сказала. Даже руку не отняла.

Некоторое время Лоа прислушивалась, пытаясь понять, стоит ли искать укрытие. Слышала, как поднялся Доха. Потом донёсся его голос: он спрашивал других мужчин, что произошло. Крик не повторился, и лагерь постепенно начал затихать. Доха вернулся, заглянул к ним — женщины притворились спящими — и вернулся к себе за перегородку.

Девчонка продолжала дрожать, и Лоа неохотно натянула шкуру повыше, чтобы той было не так холодно. И невольно задержала взор на нежном профиле. Противоречивые чувства вновь овладели ею и прогнали остатки сна.

— И чего напросилась, раз спать в таких условиях не привыкла? — заворчала Лоа.

— Простите, — шмыгнула носом девчонка.

Как взрослую женщину её воспринимать не получалось. У Лоа старшая дочь её возраста. Надо было всё-таки отказать и не брать её. Лоа досадовала на своё мягкосердечие.

Может, хотя бы отдохнула от рвущих душу мыслей.

Вспомнился разговор со старой подругой, и Лоа горько сжала губы. Тиа даже не представляет, как на самом деле в её жизни всё сложно. Она думает, раз Доха обещал, то должен во что бы то ни стало исполнить обещанное.

А кто за это заплатит?

Выбирая Доху мужем, она наивно надеялась, что они оба достаточно сильны и умны, чтобы преодолеть все препятствия. Тиа неправа, говоря, что она сдалась, опустила руки и подстроилась под требования нота-са. Она ничего не знает! И как ей рассказать? Как объяснить, что её мужу действительно нужен наследник, чтобы передать силу? Прерывание линии сильного рода вызовет гнев Господина. Это не их Милостивая Госпожа.

Как объяснить, что Доха действительно собирался держать обещание? Как объяснить, что это и стало самой большой проблемой? Как сказать, что Тиа всё же кое в чём права и она, Лоа, в самом деле не может сделать главного?

Не может защитить своих дочерей.

В отличие от самой Лоа, у её девочек не было возможности выбрать свою судьбу. Когда остро встало требование наследника, Доха обратил взор на старшую дочь, которой едва исполнилось семнадцать. О, Господа! Сама Лоа выбрала мужа, перешагнув за пятьдесят, её ребёнок ещё так юн, а муж уже ищет для неё супруга, готового войти в их род, чтобы обеспечить наследником через её нежную Иясу. Тогда она впервые попросила мужа покинуть земли нота-са и уехать к скаана-са. Госпожа приняла бы и их дочерей, и его сила не пропала бы. Но Доха не хотел покидать родные места и не понимал — но как можно не понять? — её метаний. Когда-нибудь все их дочери уйдут за спины мужей. Как долго она хочет оттягивать этот момент? Или она думает, что он ненавидит своих девочек и подберёт Иясе плохого мужа?

А Лоа видела, как живут местные женщины. Ставшие женами в очень юном возрасте, они быстро состарились. Они не могли сами выбрать свою судьбу, тут Тиа права. Они не могли выбирать, чем заниматься, не могли выбирать мужей и терпели других жён, с которыми у них нередко были более тёплые отношения, чем с собственно мужем. Лоа наивно думала, что её дочери будут жить иначе.

Но нет. Рождённые среди нота-са, они должны были следовать их традициям.

В злости и отчаянии Лоа заявила, что скорее потерпит вторую жену. Это малость охладило пыл Дохи, и он ненадолго отступил. Но Господин требовал. Позволить лишить свою дочь судьбы она не могла.

Страшная, лютая ревность раздирала Лоа, когда Доха всё же начал поиски второй жены. Порой она просыпалась посреди ночи и пялилась в стену, представляя, как пойдёт в Дом Духов и убьёт Господина. Попытается убить, но погибнет. Тогда Доха пусть берёт хоть пять жён.

Но её дочери. Кто защитит их судьбу, если собственный отец не видит в этом нужды?

Первая встреча с девочкой её едва не убила. Лоа не ожидала, что та будет столь хороша. Она не ожидала, что Доха будет смотреть на неё с таким удовольствием. Она многого не ожидала.

И-но̀та.

Красавица из отдалённого поселения в землях нота-са, которую отец берёг для видного и знатного жениха. Ничего, кроме удушающей ревности, Лоа не могла испытывать, когда смотрела на девушку, обомлевшую от восторга перед будущим мужем. Тогда она ещё могла воспринимать её девушкой. Сватовство стало для Лоа мукой, традиционное одобрение старшей женой младшей едва не сломало её. Она думала, что общение с матерью И-нота станет ещё одной мукой.

Так и стало. Но ждала она не эту муку.

Рано постаревшая женщина склонила перед ней голову и, как требовали традиции, попросила помочь и наставить её дочь в супружеской жизни. А потом, сорвавшись, с блестящими от слёз глазами полузадушено понадеялась, что судьба её дочери будет милостивой.

Судьба.

И Лоа увидела перед собой такую же мать, как она сама, которая хочет, чтобы её дочери не было плохо в этом мире.

Она спасла судьбу собственной дочери, взяв судьбу дочери этой измученной тяжелой жизнью женщины.

Громадное непонимание, что же ей теперь делать, заставило замолчать даже ревность. Впрочем, оно было с ней до следующего утра, пока не свершился брачный обряд и Доха не забрал юную жену на ложе. Как Лоа смогла это пережить… Задыхаясь от отчаяния, разрываемая ревностью и ненавистью, она довела себя до беспамятства и очнулась, когда дочери плакали над ней, боясь, что с ней случилось что-то страшное.

Случилось. Её душа и сердце истекали кровью.

Боль не позволяла ей почувствовать и капли симпатии ко второй жене. Только воспоминание о заплаканном лице матери девчонки заставляло Лоа хотя бы немного заботиться и наставлять её. И-нота первое время, очарованная, как и все молоденькие девушки, внешностью Дохи, смотрела на мужа со слепым обожанием. Но тот, видимо, чувствуя себя неправым перед ней, Лоа, относился к молодой жене без сердечности, с показной отстранённостью. Дочери, видя в И-нота причину горя матери, относились к ней ещё хуже, пока сама Лоа их не приструнила.

И девочка стала тянуться к тому, кто хотя бы немного о ней заботился. Кому было не всё равно. К самой Лоа.

В какой-то момент Лоа перестала видеть в ней женщину и даже девушку. Та превратилась в девочку, которая отчаянно ждала от кого-то тепла и пыталась получить его от самой неподходящей женщины.

Тиа на самом деле не понимает, что именно испытывает Лоа. Не сможет понять всю глубину её чувств. Ревность, жалость… и вина.

И ревности в ней всё меньше и меньше, как и лоотаю. Всё чаще и чаще её мучит ядовитая мысль: а что сделал Доха, чтобы защитить свободу их Иясы? Она согласилась отдать его, свою любовь, другой женщине, обменяла свободу своей дочери на свободу дочери другой женщины, которая тоже любит своего ребёнка. Возможно, разрушила чью-то судьбу!

А что сделал он⁈

Лоа могла забрать дочерей и уехать в земли скаана-са. Ей с самого начала нужно было так поступить.

Но…

Она посмотрела на задремавшую у неё под боком И-нота.

Теперь-то ей что делать?

[1] На перерождении — мертва.