Глава 47 · Пустить корни

В самом центре Рото-Ё появилась песочница. Выросла она посреди заброшенного сада Хва-ра-ва, бывшего чем-то вроде городского сквера. Местные «сквер» не жаловали: какое удовольствие гулять в тени деревьев, есть их тут целый Лес! Но в заброшенный сад охотно стекались ребятишки со всего города, поесть ягод и фруктов, которые только глубоко в Лесу водились. Мхян заприметил их тихую возню, когда в очередной раз гулял по Рото-Ё и ужас как хотел спрятаться от пристальных взглядов жителей. И нашёл среди густейших зарослей, куда и ребятня не пролезала, полуразрушенную глиняную беседку или что-то на неё похожее. Там он и просиживал долгие часы, пока Миана не начинала пищать от голода или возмущённо кряхтеть из-за испачканных одёжек.

Только вот Господин тоже всюду ходил за ним, как огромная, пугающая всех тень. И где бы они ни остановились, принимался возводить песчаные города. Мягкий песчаный бархан и сейчас тянулся от самого входа в беседку, вниз по ступеням и широко расстилался до густых кустов. И пока Мхян пребывал в задумчивости — за всю жизнь так много не думал, как за последние дни, — Господин вместе с Мианой ковырялись в песке. Миана, правда, больше возилась в сыпучих одеждах самого Господина. Того не волновало, что мелкая делала с его плащом, главное, что домики не трогала.

По Рото-Ё быстро разошлась весть, что новый жрец песчаного Господина — утерянный сын Ша-нора-хи. Мхян хотел было тихонько пройтись по поселению, благо препятствий к передвижению ему никто не чинил, но маячивший за спиной Господин очень уж в глаза бросался, и жители испуганно разбегались с пути нового жреца. Потребовалось три дня, чтобы любопытство стало сильнее страха. Песчаный Господин не так часто являл себя простым смертным, обычная жизнь его не интересовала, и было ужасно интересно, хоть и страшно, взглянуть на него поближе, да и мальчишка-жрец, постоянно таскающийся с маленьким ребёнком на руках, тоже привлекал внимание.

Жители относились к Мхяну с настороженной почтительностью. С одной стороны, предшественник его снискал себе дурную славу, с другой стороны, Господин его хоть и не участвует в жизни смертных, считается одним из сильнейших Господ Хоётора. Прежнего жреца это, правда, не защитило, но за ним песчаный Господин не ходил и своё расположение — Мхян очень надеялся, что это всё-таки расположение — не выказывал. Присматривались жители к нему. И Мхян всеми силами играл роль добродушного, но не очень сообразительного парня. Кланялся всем, улыбался, вёл себя очень и очень вежливо. Нарий бы подивился, узнай он, как Мхяну пригодилась его наука.

Мхян думал, что из-за «папаши» к нему будут относиться с большим почтением, но к своему удивлению, понял, что Ша-нора-хи не пользовался особой любовью населения, а кое-кто даже смел в открытую насмешничать. В Рото-Ё к жрецам и шаманам относились с большей свободой, чем на юге Хоётора. Мхян и припомнить не мог, чтобы за два года соглядатайской службы сталкивался с пренебрежительным отношением хоёторцев к жрецам. А тут и скрывать особо не пытались. Но вот его сына, Ша-ван-ха, очень уважали.

Мхян сперва думал, что это из-за «папенькиной» надменности, сухости и ворчливости. Девок против воли, как покойный Е-мин-х, тот вроде бы не портил. Как оказалось, плохой характер был лишь поводом не сочувствовать высокомерному жрецу, а причиной насмешек было иное.

Болтать с Мхяном, пока за спиной маячит Господин, никто не отваживался. Но нашлась в Рото-Ё парочка слепых бабулек. Из-за болезней и старости дел у них никаких не было, а из-за отсутствия зрения желание слушать и болтать обострилось сверх меры. Сидеть на скамеечке и сплетничать могли день-деньской. Мхян иногда присоединялся, бабули были рады чужим ушам, особенно ушам молоденького жреца, который приносил с собой маленькую сестричку и с радостью позволял слепым бабкам нянчиться с ней.

— Ой, Мян, — в подрагивающем, порой срывающемся голосе бабушки Бо-нари послышалось сочувствие, — ты отцу своему не очень-то верь. И братцу тоже.

— Не верить? — удивлённо переспросить Мхян. Нет, он знал, что те его нагло обманывают, пользуются простотой добродушного парня, но интересно послушать и версию бабок. Те точно знают про его «родичей» куда больше.

— Ша-нора-хи стал главным лет триста назад… — начала было бабка Бо-нари, но бабушка И-вар пихнула её локтем в сухонький бочок. — Чего ты? Ой, да Мян не станет им языком трепать. Он парень добрый. Зачем ему чинить зло старухам, которые уже почти ушли на перерождение? И да учинит если, мало ли мы пожили?

Бабки необыкновенно походили друг на друга. Обе сухонькие, невысокого росточка, веки почти полностью опущены, а личики скукожены. Сидели на скамеечке обычно прижавшись друг к дружке, как два сморщенных гриба на пеньке.

— Твоя правда, — прошамкала И-вар.

— Так вот, отец твой главным жрецом стал лет триста назад, а до этого простым ходил. Он со своим Господином много битв пережил, трое врат сменил, пока до нас не дошёл. И у нас в бою сместил и вытурил из города прежнего главного Господина, тот вынужден был занять другие врата. Мужчина он не очень приятный, зла от него особого не видели, но и любить не любили. Лет шестьдесят назад случилось, что Господин его зачем-то тронул твоего Господина… Наши всякое болтают, никто точно не знает, чем он его из себя вывел, но песчаный бока ему знатно намял, причём на глазах смертных. А у нас как: если один Господин сильнее другого, он главнее. Только песчаному всё равно на эти почести, так что Господин твоего отца одним из главных и остался, но народ-то теперь шепчется, что не Ша-нора-хи, а Ша-нора-х.

— Может, и повеличали бы жреца песчаного главным, — вступила бабка И-вар, — но если Ша-нора-хи просто недолюбливают, то Е-мин-ха откровенно не любили. Он важничал, конечно, но поддержки не дождался. А тут ты появился. Смотри, как бы папаша в тебе соперника своему положению не увидел.

Пока «отец» относился к нему весьма и весьма приязненно. Явно тяготился ролью, но старался уделять Мхяну внимание. Тот в свою очередь разыгрывал очень понимающего сына, который знает, что отец его оборотень занятой, и не требует, чтобы тот был с ним ежечасно. В тайне даже надеется на обратное. Ша-ван-х тоже относился к Мхяну довольно мягко, хоть и холодно. Его жена, По-нари, единственная, кто утратил к Мхяну расположение после того, как тот стал сыном главного жреца. Парень подозревал, что Ша-ван-х не стал говорить жене правду, и та переживала, что Мхян потеснит её мужа в борьбе за блага, которые мог дать своим детям Ша-нора-хи.

Но на Миану её неприязнь не распространялась. Её дочка была несильно младше Мианы, и По-нари глубоко сочувствовала малышке, оставшейся в таком нежном возрасте без матери. У них с Мхяном дело порой чуть ли не до драки доходило, и парень едва ли не силой выдирал малышку из рук женщины после кормления. По-нари — да и не только она — не понимала, почему Мхян постоянно таскает сестру с собой, но он постоянно повторял: «Мой сестра, мой забот!» — и глупо хлопал глазами.

Мхян узнал также, что в Рото-Ё есть ещё два жреца. Но один за какой-то надобностью уехал на юг Хоётора, а вот второй, самый-самый главный из главных жрецов, вроде бы и не уехал, но его не было. Непонятная какая-то история. Мхян и так неважно язык знал, а местные ещё говорили загадочно, намёками, тонкость которых понять было очень сложно.

Но лучше было бы сделать ноги до знакомства с этим неведомым главным из главных. Увы, до южной границы от Рото-Ё было далеко. Теперь Мхян знал это точно. Летающих драконов в городе не водилось, да и в окрестностях тоже. А пускаться в долгий пеший путь с маленьким ребёнком на руках — такая себе затея. Мхян уже прикидывал и так, и этак, но картина рисовалась откровенно удручающая. Правда, теперь у него теплилась робкая надежда, что учитель сам их найдёт: купая Миану, Мхян заметил на её левой пяточке едва заметный бледный узор. Строгая симметричность видимых частей рисунка позволила ему надеяться, что господин Руахаш пересилил себя и всё же нанёс на тело дочери татуировку.

— Ой, Миана-Миана, нет-нет-нет! — Мхян опомнился и бросился к девочке, которая тянула в рот горсть песка. — Нельзя есть Господина! Брось-брось!

Миана сердито закряхтела, но пальчики разжала, и парень торопливо отряхнул песчинки. Господин же на посягательство на своё тело внимания не обратил. Он вообще был совершенно безразличен ко всему, кроме своих песчаных замков, и к себе тоже.

— Как же они меня, оплетуны проклятые, достали!

Мхян замер. Голос доносился из-за глиняного забора, щедро увитого каким-то ползучим хищным растением. Кое-кого из жителей парень уже успел узнать. С этим мужчиной говорить не доводилось, но слышал Мхян его часто: тот постоянно спорил и ругался с двумя своими сварливыми жёнами. Про них наверняка сейчас и говорил.

— Куда опять Ша-мян-х запропастился? Вот как за ним смотреть, если близко подойти из-за Господина нельзя? Который раз уже утекает!

Ага, значит за ним следят… Мхян подозревал это и раньше.

— Господин милостив к нему, — прогудел кто-то незнакомый. — Не помню, чтобы он хоть кому-то милость такую оказывал. Прадед мой ещё про него рассказывал, что тот всегда равнодушен был и к судьбе города, и к жрецам своим. Ничего-то его не интересовало. А тут мальчишка-чужеземец… Думается мне, что неспроста он тут. Столько пророчеств в последние годы было, все говорят про изменения, которые встряхнут Хоётор…

— Да не, — перебил его тот, что с двумя жёнами, — больно простого ума мальчишка, такой даже против своего отца не выдюжит, что уж говорить про всех наших вместе взятых. Проглотят и не ощутят, что по горлу скользнул. Попомни моё слово, папаша же в скором времени и решит от него избавиться. Как прощупает, насколько Господин к нему расположен, так и избавится. Нашим-то мальчишка по нраву пришёлся. Наивный, простой, не надменный, сам всем кланяется, нос кверху не дерёт. И за спиной у него сильнейший Господин Хоётора. Слышал, кое-кто его уже тайком зовёт Ша-мян-хи.

Ого! Мхян прямо ощутил ледяное дыхание большущих проблем. Другие жрецы вряд ли воспримут такие вести с благодушием.

— Против песчаного Господина не пойдут, своя жизнь дороже. А другие Господа не захотят такого же срама, какой случился с Господином Ша-нора-хи, — опять прогудел незнакомец. — Не тронут. Стреножат, найдут управу, чтобы в узде держать, но вред чинить не посмеют. Скорее будут ждать, когда сам на гнев Господина нарвётся.

Мхян посмотрел на Господина и беззвучно заорал, увидев, что Миана опять пихает в рот песок. Но тот сам вылетел наружу и слился с одеждой Господина. Погрозив малышке кулаком, парень подобрался поближе к ограде в надежде, что удастся разобраться что-то ещё интересное, но мужчины уже отошли. Обернувшись, парень сперва оторопело замер, а затем в досаде заскрипел зубами, различив за кустами любопытные детские мордашки.

Дети тоже боялись Господина, но боялись потому, что родители так велели. Мхян же замечал, какими восхищёнными взглядами детвора смотрит на песчаные замки, и переживал, что какой-нибудь смельчак всё же подлезет ближе.

И вот, пожалуйста, трое самых любопытных и смелых устроили засаду за кустами.

— Идти отсюда! — попробовал прогнать их Мхян, но ребятишки только прыснули с его смешного произношения.

Господин отреагировал на его голос и заодно на детские смешки. Детишки испуганно запищали, когда дух уставился на них, но не убежали. Мхян понял, что уходить придётся им, и, подхватив Миану, встал. Господин тоже поднялся, и замки вмиг под разочарованные детские вздохи рассыпались.

— Разрешать играть, — сказал Мхян детям, указывая на кучу песка.

Ребятишки послушно посторонились, пропуская их. Но стоило им отойти на каких-то пять шагов, как с тихими визгами бросились через заросли к оставшемуся после Господина песку. Мхян посмотрел на духа с опаской, но тот никак не отреагировал на детскую возню. Миана недовольно закряхтела, намекая, что песок она пыталась есть вовсе не из любопытства. Пришлось идти в сторону дома Ша-ван-ха.

По-нари встретила их ворчанием.

— Деть чаще есть. Ты голод! — ткнула пальцем в грудь растерявшегося Мхяна и забрала у него радостно загулившую девочку. Ворчание тут же сменилось воркованием на хоёторском: — Сладкая золотая девочка проголодалась?

— Мян? — из внутренней комнаты выглянул Ша-ван-х. — Господин, — жрец поклонился духу, проводил взглядом жену и вновь перевёл взгляд на Мхяна. — Отец просил поговорить с тобой о твоём будущем.

— О будущем? — насторожился парень, мигом припомнив подслушанный разговор.

— Да. Присаживайся, — Ша-ван-х сам сел за стол и предложил Мхяну сесть напротив.

Господин тут же опустился на пол, взмахнул руками, и из ниоткуда рядом с ним плюхнулся влажноватый ком песка. Мхян поджал губы. По-нари будет в восторге.

— Отец очень переживает о твоём будущем, — начал Ша-ван-х. — Врагов у него много, и он беспокоится, что уйдёт из жизни раньше, чем успеет устроить тебя.

— Отцу не стоит волноваться, — отмахнулся Мхян. — Плохим я буду сыном, если не смогу жить без родительской поддержки, ведь когда-то и мне, как и тебе, предстоит стать поддержкой для отца.

— Ты чужеземец, и тебе нужно стать своим для хоёторцев, обзавестись местными корнями.

К чему он клонит?

— Возраст у тебя уже подходящий, — Ша-ван-х почему-то отвёл взгляд, — пора бы тебе жениться.

На миг Мхяну показалось, что «брат» перешёл на хоёторский, потому что разум отказался понимать сказанное. Но смысл всё же до него дошёл, и парень, изумлённо выпучив глаза, прошипел:

— Жениться⁈ Я⁈ Да я только в пору зрелости вступил!

— Как раз самое время, — Ша-ван-х старательно притворялся невозмутимым. — Молодость своё требует, нечего болезни на стороне собирать. Отец уже присмотрел тебе невесту, жен… девушку очень уважаемую. Из хорошего шаманского рода, и сама тоже шаман. Да и собой хороша, на такую жену и посмотреть приятно.

— Как я с ней управляться буду⁈ — возмутился Мхян. — И у меня ни дом своего… Куда я её поведу? Ещё и сестра на руках!

— Тут и сомнений возникать не должно, — Ша-ван-х строго на него взглянул. — Жена обязана почитать мужа и слушаться его во всём.

— Да не слушаются они! — Мхян махнул рукой в сторону выхода.

— Иначе тебя не примут в городе, — «брат» пристально посмотрел на него. — Мы с отцом хоёторцы, но пришлые для Рото-Ё. И нам непросто было. А ты со стороны врага прибыл, пока своим не станешь, народ тебя сторониться будет. Ни веры, ни уважения.

У Мхяна голова трещала от мыслей. Его женить⁈ Да он ещё даже погулять толком не успел, только-только вкусил женской ласки, и вот его охомутать хотят! Конечно же, папаша задумал это не из заботы о сыночке. Что ему сделать-то? Будет сильно выкручиваться, порушит легенду парня-простака. Идти на поводу у папеньки тоже не выход. Что он потом с этой женой делать будет? В браке ведь помимо супружеского долга есть ещё куча других обязанностей. Бежать? Миана слишком мала для долгой дороги по Лесу, он уже думал об этом. Сказать, что дал обет безбрачия и поэтому Господин так милостив к нему? Тьфу ты, по городу наверняка после этого скабрёзные слухи поползут. Хотя, может, и боги с ними, со слухами? Свобода важнее! Или притвориться, что он ещё к этому самому делу не пригоден, не дозрел? Ой, нет! Такого его мужская гордость не вынесет.

— О! Слышишь? — Ша-ван-х вдруг воодушевился и уставился на дверь. — Похоже они идут.

Они?

Мхян так круто развернулся, что чуть не опрокинулся на пол вместе со стулом. Едва на ноги вскочить успел. Дверь отворилась и внутрь действительно зашёл Ша-нора-хи.

— Как хорошо, что ты дома, — сухие губы жреца сложились в какое-то подобие улыбки. — Ша-ван-х уже поговорил с тобой? — вопросительный взгляд достался старшему сыну, и тот кивнул. — Прекрасно. Прошу вас, проходите.

Папаша посторонился, и внутрь вошла женщина.

Рот Мхяна распахнулся так широко, что хрустнул челюстной сустав.

Женщина была ошеломляюще красива. Чёрные волосы двумя тугими косами-змеями опускались с высокой крепкой груди до самого пояса. Кожа белая-белая, почти как у хайнеса Узээриша, только тут цвет казался всё же более естественным. Полные, капризно изогнутые губы, воспалённо-яркие; чёрные крутые дуги бровей; сочно-зелёные глаза; тонкий прямой нос и высокие скулы. Довольно высокая, почти с Мхяна ростом, весьма фигуристая. Стоило парню взглянуть на её бёдра, обтянутые штанами, и кровь забурлила. Всё же он был ещё очень молод, и дозревшее до любовных утех тело воспламенялось жаждой за считанные секунды.

Женщина спокойно прошла внутрь, осмотрелась и слегка спустила с плеча шкуру, открывая рубашку, вышитую обережными знаками. Лицо Ша-ван-ха слегка дрогнуло от такого показательного жеста недоверия его дому. Дольше всего гостья глядела на сидящего на полу Господина. Близко не подошла, но и шарахаться за порог не стала. Только слегка оттянула ворот, открывая чёрные символы татуировок.

Мхян сглотнул и облизнул высохшие губы. Сердце заполошно заколотилось в груди от восторга и от ужаса.

— Это мой младший сын Ша-мян-х, — Ша-нора-хи указал на застывшего Мхяна.

Женщина обожгла парня пристальным взглядом. Без стеснения осмотрела всего, оценила. И усмехнулась.

— Мян, поприветствуй уважаемую Ву-ци-с, свою невесту.

Мхян наконец отмер и с ужасом посмотрел на жреца.

— Я сын этой женщин! — вырвалось у него.

Маска доброжелательного папаши дала трещину, и Ша-нора-хи уставился на парня с яростью. А вот невеста рассмеялась. От её гулкого, открытого и раскатистого смеха мурашки прошлись по спине. И в паху напряглось.

— Так это мой жених? — красавица решительно подошла к Мхяну и припёрла отступающего парня к стене. Жадно втянула воздух, принюхиваясь, и улыбнулась ещё шире. — Хорошенький.

Ответить Мхян не смог, сердце колотилось уже в горле. О, боги! Боги… боги!!! Эта женщина выйдет за него замуж⁈ Он готов умереть, просто глядя на неё!

— Противиться решению главных не буду, — Ву-ци-с через плечо посмотрела на Ша-нора-хи, — но жить в твоём доме не хочу. Заберу его к себе.

Мхян ощутил противную слабость в коленях. Так! Он мужчина! Мужчина! Он должен быть холодным и жёстким!

— Он всё же мой сын, — скривился Ша-нора-хи.

— Если боишься, что из-под твоего влияния уведу, то правильно боишься, — осклабилась Ву-ци-с. — Выращу и воспитаю под себя. Не нравится? Готова уйти.

Папаша выдавил из себя улыбку.

— Крута ты нравом, а сын мой и невоспитан должным образом, и язык плохо знает… Боюсь, обидит тебя ненароком. Но дело твоё. Хочешь в своём доме — пусть. Только Господин милостив к нему, смотри, сама не обидь.

Ву-ци-с повернулась в другую сторону и столкнулась с пристальным взглядом духа. И тот действительно смотрел на неё.

— Не переживайте, Господин, — ничуть не устрашилась женщина, — не обижу вашего жреца. Я его, — усмешка искривила губы, — любить буду.