6.3

После ухода Вранова я опустилась на диван и еще несколько минут сидела молча, глядя на картину Градовой, заставляя себя не думать о разговоре. Особенно — о последних словах генерала и том, что могло скрываться за ними.

Мне нужно было думать о других вопросах, которые прямо или косвенно влияли на мою жизнь гораздо больше присутствия генерала. Он проездом, а мне типографию поднимать.

Я велела Дуне унести картину обратно и хорошенько спрятать, а сама пошла в кабинет. Итак, недовольное разрешение от Вранова есть, поэтому первым делом я решила написать записку Градовой.

Но сделать мне это нужно было так, чтобы даже если кто-то захочет прочесть, ничего кроме учтивости не заметил. То есть написать ровным счетом было ничего нельзя, и оставалась только надежда, что княгиня помнит, о чем мы говорили.

Я села за письменный стол, придвинула чистый лист и на несколько секунд замерла с пером в руке. Документы должны были привезти в понедельник к девяти. Но пересекаться с Градским княгиня не должна была, поэтому приглашать ее нужно было позже, когда все будет улажено, а поручик уже уедет.

'Милостивая государыня Анастасия Федоровна!

В продолжение нашего вчерашнего разговора буду рада принять Вас у себя в понедельник около десяти часов к чаю.

С искренним уважением,

Варвара Федоровна Лерхен'.

Вот так коротко и ясно: просто встреча двух дворянок на обмен сплетнями за чашечкой чая. И неважно, что до этого не общались. Ей, замужней, очень нужно передать мне мудрость и опыт.

Я сложила лист и запечатала. Первое письмо готово. Теперь дальше.

Здесь с одной стороны было проще, потому что Дьяконову можно было написать прямо. С другой стороны — сложнее. Если, как Софья Андреевна сказала, он человек жесткий и язвительный, к нему нужен был подход. И где какую кривую козу искать — одному Богу было известно.

Поэтому я решила, что напишу прямо, но без обвинений и попыток надавить на жалость. Сухие факты и прямые просьбы.

'Милостивый государь Михаил Васильевич!

По рекомендации Софьи Андреевны Белозеровой осмеливаюсь просить Вас принять меня по делу срочному, касающемуся имущества и дел моего отца, барона Федора Ивановича Лерхена.

В настоящее время идет двухнедельный срок, на который было отложено окончательное решение опеки о назначении попечения. Мне необходимо надлежащим образом подготовить бумаги, объяснение к присутствию и порядок самой описи, чтобы ни одно действие не могло быть истолковано превратно.

При себе готова иметь необходимые бумаги.

Покорнейше прошу назначить час, в который Вы сочтете возможным меня принять.

С совершенным почтением,

баронесса Варвара Федоровна Лерхен'.

Поставила точку, присыпала песком и выдохнула. Понятия не имею, насколько правильно составила это обращение. Все же официальный язык сильно изменился, и вот эти все витиеватые «осмеливаюсь просить» и «сочтете возможным», которые я выуживала из памяти Вари, сильно усложняли жизнь.

Я запечатала оба конверта и попросила Дуньку позвать Петьку. Он появился почти сразу, как будто только и сидел ждал, чем бы себя занять.

— Смотри внимательно, — сказала я, выкладывая перед ним два конверта. — Этот Михаилу Васильевичу Дьяконову. Постарайся отдать в руки. Если не выйдет, передашь через слугу и скажешь, что письмо по рекомендации Софьи Андреевны Белозеровой. Ответ ждать не нужно, только узнай, когда велят прийти за ним.

Он серьезно кивнул и засунул за пазуху. Я пододвинула к нему второй конверт.

— Этот — в дом светлейшего князя Градова. Передашь для Анастасии Федоровны. В руки слуге, как положено. Никаких объяснений. Скажешь только, что от баронессы Лерхен. Ответ не ждешь, ничего не спрашиваешь.

Петька кивнул и засунул с другой стороны, хотел сорваться с места, но его что-то остановило. Он развернулся и пробормотал:

— А если расспрашивать станут?

— Повторишь то же самое. От баронессы Лерхен для Анастасии Федоровны. Больше ты ничего не знаешь.

— Так я и правда ничего не знаю, — совершенно серьезно ответил он.

— Значит, все честно, правильно? — улыбнулась я.

Мальчишка кивнул и выбежал из кабинета.

Мысленно поставила себе галочки напротив двух задач. Можно было себя похвалить и пообедать. К сожалению, этими задачами день не ограничивался.

После обеда я вернулась к работе. Когда я искала имена тех, с кем работал Фридрих, среди расходов я заметила запись об оплате годовой подписки на «Губернские ведомости». Это была существенная сумма, которую Фридрих не стал бы выбрасывать просто так.

То есть ее должны были и получать, и хранить. Мне же нужно было хотя бы посмотреть, что это и где там могли быть записи о государственных заказах. Поэтому я решила попробовать их найти. В ближайших ящиках не было, поэтому я полезла дальше.

В шкафу среди пыли нашлись счета годовой давности, черновые расчеты по краске и бумаге и пачка неудачных оттисков, перевязанная бечевкой. На нижней полке лежали удачные и неудачные образцы, даже какие-то потрескавшиеся деревянные клише. Газет не было.

С другим шкафом была та же самая картина. Причем газеты я не нашла ни одной. Даже старой. Дуня подтвердила мои мысли: «Губернские ведомости» приносили, барин забирал, дальше она не знает.

Я очень сильно сомневалась, что Фридрих выбрасывал газеты. Особенно после всего того, что я нашла в его шкафах. И напрашивался тут только один вывод: кто-то их все собрал и «оптом» унес.

А, значит, стоило подумать, где можно взять экземпляры «просто посмотреть».

Я опустилась на кресло, чтобы чуть передохнуть и подумать, к чему мне перейти теперь, как раздался колокольчик от входной двери.

Дуня пошла открывать и вернулась быстро, с поджатыми губами.

— Карл Иванович пожаловал, — сказала она. — К Федору Ивановичу. Проведать.