8.3

В просьбе губернаторши не было ничего странного или подозрительного: она не первый раз осведомлялась о здоровье Фридриха и даже помогала советом. Поэтому отказать сейчас было бы странно. Да, я могла все списать на то, что он спит, но мне казалось это неправильным.

Оставался только вопрос с княгиней. Как отреагирует Анна Викторовна? Хотя… Она упоминала картинки для сборника. А Анастасия Федоровна говорила о своем желании реализоваться как художник. Кажется… они могли друг другу помочь.

Пауза уже и так оказалась слишком долгой, поэтому подробнее этот вопрос я решила обдумать, пока мы будем у Фридриха. Но в любом случае, мне сейчас нужно было предупредить Градову.

— Идемте, — сказала я губернаторше. — Батюшка будет рад вам.

У лестницы я нарочно остановилась и произнесла чуть громче, чем стоило:

— Прошу вас, Анна Викторовна.

Сверху послышалось шуршание, какой-то стук, тихий «ой», а я мысленно закатила глаза. Незаметнее уже некуда. Мой намек поняли — это хорошо. Только вот звуковой аккомпанемент говорил о том, что убирать принялись слишком суетливо.

Когда мы вошли в гостиную, Анастасия Федоровна уже стояла возле стола. На мой взгляд слишком испуганно, улыбалась слишком широко, а реверанс вышел чересчур дерганный. Впрочем, не мне осуждать ее реверансы, которые у меня самой выходили только благодаря памяти тела.

Мы обменялись ничего не значащими фразами, после чего я провела губернаторшу к отцу. Марфа тут же встала со своего места, поклонилась и прикрыла открытую до этого форточку.

Я посмотрела на Фридриха. После визита Карла я злилась и думала, что переживания могут навредить отцу, но, кажется, дядюшка добился прямо противоположного результата. По словам Марфы, он с большим упорством начал делать упражнения, потребовал вложить ложку в его пальцы, только приходилось придерживать его руку, а в воскресенье вечером он даже назвал меня по имени.

Только вот взгляд, которым он на меня смотрел, с каждым разом становился все серьезнее. Поэтому я не могла не задаваться вопросом, что будет, когда он узнает, что я не Варя. А отец просто не может не узнать. И от этого мне было страшно: как скажется такой удар на его здоровье?

Губернаторша поздоровалась с Фридрихом и заметила дощечку с бумагой у его руки.

— Вы уже начали писать?

На лице Фридриха мелькнула кривая, но, кажется, довольная улыбка. Он вывел карандашом короткое «Ja».

— Папенька пишет понемногу, пытается говорить, но пока плохо получается, — сказала я. — Быстро устает. Спешит вернуться к делам.

Анна Викторовна повернулась к Фридриху:

— Писать вам нужно непременно, чтобы рука вспоминала. Только именно понемногу, Фридрих Иванович. Не до усталости. Ради вашей дочери, — сказала она. — Варвара Федоровна и без того держит на себе слишком много. Не заставляйте ее еще и отнимать у вас карандаш силой.

Отец сначала нахмурился от того, молодая женщина, годившаяся ему в дочери, пытается ему что-то советовать. Но было то ли в ее интонации, то ли в словах, то ли во взгляде что-то, что заставляло прислушиваться. Как будто это говорила не девушка девятнадцати лет, а умудренная опытом женщина. Едва ли моложе той же Арсеньевой.

Я даже зажмурилась на мгновение, чтобы прогнать этот морок.

Анна Викторовна заметила, что умные люди вредят себе особенно старательно. Отец подумал и вывел:

«Und Sie?»

Я прочитала и все-таки улыбнулась. Он определенно шел на поправку, что позволял себе шутить. Губернаторша не обиделась. Призналась, что сама не всегда умеет вовремя остановиться, пожелала ему беречь силы и напомнила, что типографии еще понадобится его помощь.

После этих слов Фридрих посмотрел уже на меня. Тем самым взглядом, который меня смущал. Я улыбнулась ему и, не сдержавшись, поправила подушку, погладив нерабочую руку, которая под пальцами казалась живее, чем в первые дни.

Когда мы вернулись в гостиную, княгиня все так же стояла и изучала пустой лист. И, надо сказать, выглядело это весьма подозрительно. Озадаченный взгляд Анны Викторовны только подтверждал мои мысли, поэтому я вернулась к своим мыслям по поводу того, что губернаторше нужен художник, а княгине — возможность реализации.

Интуиция вопила, что этот шанс просто грех не использовать, поэтому я постаралась намекнуть очень аккуратно, хотя все равно рискуя.

— Анастасия Федоровна помогает мне с одним рисунком, — сказала я, переводя взгляд с княгини на губернаторшу. — Возможно, ее мнение пригодится и в вашем деле. Если она сама не будет возражать.

Градова вскинула на меня глаза. Испуг там был, но и интерес тоже.

— Позволите показать Анне Викторовне? — спросила я Градову, надеясь, что она поймет.

Она кивнула, поэтому я сходила в свою спальню и принесла картину с ряженым с Масленицы. Когда я развернула холст и показала губернаторше, с удовлетворением заметила на ее лице то же самое выражение, что наверняка было и у меня, потому что с ее губ сорвалось:

— Она живая.

Кажется, после этого выдохнули мы все трое. Градова — потому что ее работу признали, я — потому что это не стало скандалом, губернаторша — потому что поняла, к чему я клоню.

Я объяснила то, что мы обсуждали с Анной Викторовной в гостиной внизу. И то, почему я решилась рассказать тайну княгини. Ее реакция была… внезапной, как и вся она.

— Картинки продают, — сказала Градова.

Мы с губернаторшей вместе посмотрели на нее. Она похлопала ресницами, невинно глядя на нас:

— Делают издание привлекательнее.

Конечно. Именно так. Только слово — не воробей. А учитывая нашу прошлую встречу и разговор… Нет. Не думать об этом. Не думать об этом.

Анна Викторовна предложила княгине тоже принять участие в сборнике. Бесплатно рисовать для него виды города, заставки и небольшие рисунки к статьям.

— Имя будет указано? — серьезно спросила Градова.

Значит, я правильно рассудила — это возможность реализации. Важная для нее так же, как для меня типография.

— Решать вам, — без колебаний ответила губернаторша. — Говоря откровенно, имя княгини Градовой на первом благотворительном сборнике очень помогло бы делу.

— Делу или продаже?

— В данном случае одно равно другому, — пожала плечами Анна Викторовна.

Разговор плавно перетекал в деловое русло, а обсуждать все только на словах — дело неблагодарное, бесполезное и влечет за собой определенные риски. Например, то, что один поймет одно, другой — другое, и окажется, что вообще говорили о третьем.

— Давайте сядем, — предложила я, — и обсудим технические нюансы.

Теперь обе дамы посмотрели на меня. Я мысленно себя отругала и поправилась:

— В смысле, что мы хотим получить.

Я принесла бумагу и села за стол. Они начали обсуждать, что можно изобразить, сколько рисунков сделать, как сделать привлекательно, но не переборщить. Я слушала и считала, делала пометки. Мы сразу вычеркнули портреты и общий вид города: первое потребовало бы хорошего гравера, второе в небольшом формате превратилось бы в серое пятно.

— Если издание будет выглядеть слишком зазывно, его сочтут неприличным, — начала перечислять я. — Если слишком жалостливо — дешевым. Если слишком ученым — скучным. Если слишком веселым — легкомысленным.

Потрясающая по своей легкости задача! Мы переглянулись и не сдержали улыбок.

— Значит, запоминаем, — сделала вывод губернаторша: — Деньги не рисовать. Вольный дух не печь. Женский вопрос не поднимать. Что еще нельзя?

— Работать без ТЗ, — выпалила Градова.

Совпадение. Всего лишь еще одно совпадение. И без этого слишком много проблем и вопросов.

— В смысле, мне нужно понимать, что именно рисовать, — поспешила пояснить она. — Размер, назначение, где будет стоять на странице…

Идея сборника, простая в проекте, постепенно тянула за собой кучу мелких вопросов, на которые тоже нужно было время, нервы, силы… Поэтому фраза вырвалась у меня совершенно случайно. Просто от взгляда на получившийся список дел.

— От работы дохнут кони…

Вот только продолжение подхватили все три голоса:

— Ну а я — бессмертный пони.

Впервые за весь разговор никто из нас не пытался подобрать правильное выражение лица. Все. Не думать теперь точно не получится.