Глава 13. Карина. Саид

Не знаю, зачем проследила за его глазами. Возможно, чтобы отвлечься, чтобы скинуть с себя этот тяжёлый, этот тёмный, гнетущий взгляд. От него страшно. Потому что ОН смотрит так, будто готов разорвать. И я верю, что может. Не на глазах этих людей. Вновь вспоминаю, что всё это время вокруг меня были какие-то люди, но я не видела их в своей тьме. Они затаились и чего-то ждут. От него? Или от меня?

Почему? Почему этот слишком страшный, слишком жестокий сон никак не закончится?

Он снова говорит про отца…единственная причина, почему я стою сейчас тут…он знает, этот зверь со стальной улыбкой и почти чёрными сейчас глазами знает, как заставить меня подавиться криком, истерикой, почти вырвавшейся из горла, когда он склонился к моей шее. Слишком низко, слишком близко.

— Так как? Правая? Левая? С чего начнем?

— Ты сумасшедший?

Зажмурившись на секунду, когда он свайпнул по экрану.

— СТОЙ!

ОН ЖЕ НЕ МОЖЕТ! Или может? Может! Этот зверь, наверняка, он может всё. Его даже не остановят собственные гости.

Смотрит на меня, слегка приподняв правую бровь. Ждёт. Демонстративно крутит смартфон между пальцами и ждёт. Что будет, если я закричу? Если попрошу помощи прямо сейчас? Но у кого? У них? У этих тварей под масками людей, которые молча, равнодушно наблюдали за моей истерикой в ЗАГСе?

И он словно читает мои мысли. Ухмыляется.

— Я…не хочу. Пожалуйста, — тихо, но сделав шаг в его сторону, — не надо.

Позволяя ему вывести себя из зала, не в силах смотреть по сторонам, пока пересекали столики с людьми, сидящими за ними.

Это же не может длиться так долго? Этот абсурд? ОН просто пугает меня. Зачем-то. Я очень надеюсь, что он просто пугает меня. Сейчас он меня снова оставит одну в той самой комнате, а сам вернется к своим гостям.

* * *

Поддерживаю ее под локоть. Она вся дрожит, и мне нравится эта дрожь. Она намного лучше ее презрения. Страх, он естественен. Страх — это, однозначно, уважение.

И для начала нашей с ней семейной жизни более чем достаточно этих двух составляющих.

Ни к чему другому я не привык. Разве что к раболепной покорности Авры…чьи наполненные слезами глаза провели нас из зала.

Мы поднимались по лестнице, и она несколько раз споткнулась. Идет как сомнамбула. Гости выскочили и смотрят нам вслед. Суки. Как на представлении. Потом они же будут ждать окровавленные простыни.

— Что ты идешь еле-еле! — прошипел и подхватил ее на руки. Легкая, как пушинка. Как давно я не поднимал женщину на руки? Последний раз это был труп моей жены…Ни до этого, ни после.

И сейчас я нес эту маленькую дрянь в нашу спальню, под пристальными взглядами и улюлюканьем.

Распахнул дверь ногой и так же ногой закрыл ее за нами.

Поставил девчонку на пол. Она пошатнулась, и я подхватил ее за талию. Склонился к лицу.

— Ты можешь все усложнить, и эта ночь станет для тебя адом…а можешь быть покорной, и тогда я не причиню тебе боль.

Тронул прядь волос у ее виска. Потянул, и она спружинила в моих пальцах.

— Консумация этого брака произойдет в любом случае, и лишь тебе решать, какой она будет.

Провел пальцем по ее дрожащим губам, острому подбородку и ключицам, опуская взгляд к бешено вздымающейся груди.

— Лайнчим…ты знаешь, что это означает? — хрипло произнес и снова посмотрел в широко распахнутые глаза.

* * *

— Нне знаю…

На автомате качаю головой, успев только выставить локти вперёд. Совсем немного, больше не могу, потому что они меня не слушаются. Мои руки. Мои пальцы. Они дрожат от дикого страха с того момента, как он вдруг поднял меня на руки и понёс по лестнице. Он…он просто поднял меня вверх, и меня словно что-то выключило. Словно сработал какой-то рубильник, выключатель. Он не дал оттолкнуть от себя этого мужчину.

Он и сейчас стоит передо мной, огромный. Слишком высокий, слишком сильный, дикий. Опять это «слишком». Словно это слово придумано для него.

Склоняется ко мне, и мне кажется, он вновь вдыхает запах моей кожи. И я чувствую себя той самой жертвой, жалкой добычей, которую этот хищник готовится сожрать. Вот почему его слова доходят не сразу. Рубильник отключил и мозг, иначе почему я не могу закричать? Почему не могу произнести ни слова в ответ…

Предлагает выбрать? Правда, предлагает выбрать? Словно знает, что я больше никогда не выберу боль. Потому что она вдруг вся сейчас взорвалась во мне. Разом. Бооооже…я думала, смогла её пусть не победить, но хотя бы уменьшить, хотя бы приглушить. Те воспоминания, тот ужас. Сквозь столько лет. Но сейчас он вернулся. Разом. Взрывной волной дикой агонии. Особенно когда приблизился настолько, что стало тяжело дышать. Будто Нармузинов перекрыл доступ к кислороду.

— Нет…Не надо. Пожалуйста.

Отступая назад. Или мне кажется, что отступаю. Потому что они меня всё еще не слушаются, ни ноги, ни руки, ни губы. Только проклятые слёзы, проклятые воспоминания. И та самая, ничтожная жалкая мысль: почему снова я?

* * *

Ее "не надо" очень сильно злит. Я не привык ни к "не надо", ни к гребаному "пожалуйста" в такой интерпретации. «Пожалуйста» меня просили совсем по-другому …хотя и тоже очень жалобно.

И мне, блядь, хотелось бы от нее услышать.

— Снежинка. Потому что у тебя белая кожа.

Я игнорирую ее отказы. Хотя внутри все холодеет. Я никогда не брал женщину силой. Даже если они меня могли не хотеть, они покорно раздвигали ноги.

— Я хочу знать, везде ли ты такая белая?

Стянул с ее головы фату и отшвырнул в сторону, потом взялся за шнуровку на корсаже ее платья. Голод остро засосал под ложечкой, вонзил клыки мне в солнечное сплетение, и я судорожно выдохнул, когда ткань обнажила полушария груди.

Я хотел увидеть ее соски. Дернул шнуровку сильнее и обнажил девчонку до пояса, ощущая, как она вся затряслась в моих руках, и я затрясся вместе с ней. Потому что, да, белая. Невероятно алебастрово-белая. И соски у нее светло-розовые, какие-то крошечно-карамельные. От одного их вида член уперся в ширинку и запульсировал до боли. Красивая. Вся она фарфорово-красивая. Обхватил грудь ладонью и застонал, потирая сосок указательным и большим пальцем.

Когда я буду трахать ее в рот, я кончу на эти соски, потираясь о них головкой члена.

— Лайнчим…, — прошептал и посмотрел на ее лицо. Зажмурилась, трясется, и по щекам катятся слезы. Твою ж гребаную мать!

— Открой глаза и посмотри на меня!

Провел ладонью по ее щеке, вытирая слезу.

— Посмотри мне в глаза, Лайнчим…в глаза. СЕЙЧАС!

* * *

А он всё продолжается, не собираясь хотя бы притормозить, дать времени на передышку. Этот кошмарный сон. Но я вижу его словно со стороны. Я словно существую здесь сквозь какую-то пелену, какую-то ткань слышу его слова, ощущаю его прикосновения. Прикосновения…то, что я ненавижу больше жизни. Особенно от чужих людей. Они обжигают. Прямо сейчас. Если я опущу вниз свое лицо, я увижу ожоги там, где он касается? Точнее, где сжимает мою грудь? ТАК меня не трогал никто и никогда. Те ублюдки…они были слишком грубы, они намеренно и со всей силы сжимали мою плоть, громко смеясь от вида расползавшихся на коже синяков. А он…меня просто дёргает, когда он накрывает своей огромной ладонью мою грудь. Это больно, но по-другому. Эта боль, она не физическая. Это та, которой накрыло с головой, та, что просочилась изнутри, из глубины самых страшных моих воспоминаний.

Зачем ему смотреть в мои глаза? Не хочу…

— Нет…

Мотая головой, не в силах разлепить веки, из-под которых обжигающими струями вытекают слёзы. Голая. Почти голая. И мне холодно. Мне должно быть холодно в этой комнате почти голой. Но я горю. От страха. И от его прикосновений. От этого диссонанса. Чёртового контраста, когда этот ублюдок бесцеремонно сдёргивает с меня одежду и в то же время таааааак осторожно вытирает слезы.

— Не хочу. Не буду. Нет!

Чувствуя, как начинает накрывать. Всё же накрывать. Ею. Той самой истерикой, что застревала в горле. Она вырвется. Но нельзя. Он же сказал, что мне надо выбрать. Я должна сдержаться, если не могу ничего другого. Только до крови впиваться в собственные ладони ногтями.

* * *

Я трахал девственниц и до нее. Можно сказать, что у меня было до хрена девственниц.

Но они не боялись так, как она, их не трясло, как ее, от неподдельного ужаса. Как будто я больной на всю голову урод и сейчас буду сдирать с нее кожу живьем. Схватил ее за шею и привлек к себе.

— Хорошо…не смотри. Чувствуй. Сегодня ты станешь женщиной, Лайнчим. Моей женщиной. А не собакой…

Хотя….какая-то часть меня горит одержимым желанием сделать тебя своей шавкой. Наклонился к ее губам и провел по ним языком. Медленно обрисовывая контуры и пытаясь раскрыть ее рот. Маленькие девственницы любят поцелуи и ласки.

— Открой рот, впусти мой язык. Я хочу, чтобы ты впустила мой язык.

* * *

Словно послушная собачонка разомкнуть губы. Потому что ОН так сказал. Потому что я знаю, КАК может быть, если ослушаться. Пусть даже я не понимаю, зачем ему это…Эта вот игра в нежность. Почему слёзы вытирает…почему будто ласкает языком рот. Он же может взять по-другому. Жестоко, причиняя адскую боль. Так, как умеют и любят брать мужчины.

И задохнуться, когда он не укусил, а снова провёл языком по губам перед тем, как сильнее сжать пальцы на моём затылке и медленно войти в мой рот, пройтись по нёбу языком, по моему языку. Словно дразнит. Иии…это вызывает странные ощущения. Этот контраст. Чёртов необъяснимый контраст его власти и силы и почти ласки.

Распахнула глаза и столкнулась с его, почти чёрными, напряжёнными. Изучает мою реакцию. Оторвался на миг, и я вижу, насколько расширились его зрачки. Его заводит эта игра. Потому что я вижу похоть. Чистейшей воды похоть, когда опять прошёлся взглядом по моим плечам, груди. И этот миг возвращает в реальность. Обманчивая нежность. Просто именно этому зверю важно не просто заполучить добычу, а заставить её саму прыгнуть в его лапы. И в голове осуждающее "он ничем не отличается от тех тварей. Он точно так же похитил тебя и хочет трахнуть. Так же как сделали и они".

Успеть отвернуться, когда мужчина вновь попытался поцеловать. Не понравилось. Пальцы сильнее вжались в затылок, фиксируя мою голову перед ним.

Не отпустит. ЭТОТ не отпустит. Не пожалеет, даже если узнает всё. Возможно, даже обрадуется произошедшему. Я ведь дочь Воронова. А он явно ненавидит моего отца. Господи…папа! Он хочет использовать меня против тебя и ради этого использует тебя против меня. Самым гнусным способом.

Последний раз посмотреть в мечущие молнии глаза. Я вижу их. Светлые короткие вспышки в самых зрачках. Особенно когда исследует взглядом шею, плечи, обнажённую грудь…и, зажмурившись, приподняться на цыпочках, подставляя губы. Пусть берёт. К чёрту. Пусть возьмёт, что хочет и оставит меня в покое.

* * *

Охренел от ее отзывчивости. Потерял голову. Унесло совершенно, когда сама вдруг подставила свои губы. Они у нее мягкие, маленькие, нежные. И язык под моим языком не отвечает, но и не сопротивляется. Он сладкий, и я сосу его. Я осторожно сосу ее язык, и меня начинает трясти от адского возбуждения.

Застонал, овладевая ее ртом, подхватил под руки, сдирая платье. Гребаный шелк не снимается, застегнут наглухо, и я приподнимаю ее над полом, чтобы пронести несколько шагов и опрокинуть на постель, рвануть гребаную ткань вниз, сорвать к черту, вышвырнуть на пол, сдернуть подъюбник.

Я полностью одет, а она почти голая, на белых простынях, и в контрасте с ними ее тело отливает перламутром. Меня манят ее соски, я жадно сжимаю обе груди ладонями и втягиваю розовые вершинки по очереди в рот, раздвигая ее ноги коленом. Не сопротивляется. Лежит напряженная, натянутая как струна.

Рывком приподнялся на локтях и обхватил ее лицо ладонью.

— Не обещаю, что сейчас понравится…но обещаю, что не порву. Расслабься.

Но в ответ на мои действия она напряглась еще сильнее, стиснула ногами мои бедра.

Провел рукой по плоскому животу вниз, к совершенно гладкому лобку. Она дернулась всем телом, а я придавил ее к постели. Сейчас не время для сопротивления. Я все равно ее не отпущу. И она прекрасно это знает.

— Расслабься, я сказал.

Тронул пальцами ее промежность, провел по нижним губам. Очень нежные, шелковистые и сухие. От одного касания мой член дернулся, и я буквально ощутил, как выделилась смазка. Адски хочется кончить. Пиздец как хочется. У меня никогда не было такой красивой…такой молодой и такой настоящей блондинки.

Ломая сопротивление, раздвинул ее ноги шире и засмотрелся на розовую, нежную мякоть. Во рту выделилась слюна…Хер там. Я не буду лизать эту суку. Наклонился и выпустил струйку слюны на сведенные вместе губы, и они заблестели от влаги.

Расстегнул ширинку, достал член. Взгляд на ее лицо. Руки сжаты в кулаки, глаза закрыты. Гримаса боли и страдания. Провел головкой по лобку, раздвигая ею плоть. Еще секунда, и я на хрен кончу.

* * *

На его кровати в его комнате в его доме. Белые простыни…цвета идеальной чистоты, как насмешка над тем, что сейчас происходит. Плевать!

Я стараюсь не думать об этом. Просто смотреть на этого мужчину и отмечать про себя, как изменилось его лицо, когда навис надо мной. Когда я смогла всё-таки отключиться? Не знаю. Ведь мне даже понравилось…да, мне понравилось, когда он застонал мне в рот. Словно доказательство, что передо мной человек, а не дикое животное. Я даже на мгновение, на крооохотное мгновение ощутила, как подкосились ноги в ответ на этот стон, захотела схватиться за плечи. Такие широкие. Сильные. Пока он не швырнул меня грубо на постель. Возвращая моё сознание на место. Ну и идиотка…

Я буду только наблюдателем. Не думаю, что смогу, но постараюсь.

Он красивый…да, он очень красивый, когда смотришь на него внимательно, когда смотришь отрешенно со стороны, выключив собственные чувства, заткнув куда подальше свой адский ужас и страх. Когда не даёшь себе ощущать, отключаешь себя от того, что происходит там. Тяжело. Почти нереально тяжело. Но я смогу. У него точёные скулы. Мне бы понравилось его лицо. Наверное. В других обстоятельствах. Его нос, прямой, и губы. Они блестят. Влажные после поцелуя. Они мягкие. Кажется. Я же не помню.

Сосредоточиться…Нужно только выдержать несколько минут. Иначе сломает. Окончательно. Но мне нельзя сейчас ломаться. Мне нельзя поддаваться панике, даже когда он вот так резко разводит мои ноги в стороны. А дальше всё же она накрывает. Слабая. Какая же всё-таки жалкая. Потому что не устояла. Потому что позволила себе слабость. Позволила всхлипнуть вслух, впиться ногтями в его предплечья в попытке удержать.

Под его "чшшшш", всхлипывать опять и опять, давясь собственными слезами, пока он медленно входит, и начинает толкаться бёдрами.

* * *

От первого толчка свело судорогой все тело.

Вначале не понял… слишком тесно, так, мать вашу, тесно, что у меня потемнело в глазах, и я уткнулся лбом в ее лоб, удерживая раздвинутыми колени. Еще не до конца в ней. Только головка. Скрипя зубами, первый толчок. И гребаное непонимание вместе с адским наслаждением. И еще… в ожидании преграды. Но ее нет. Ее, блядь, нет!

За лицо — пятерней, всматриваясь в глаза.

— Какого…на хрен!

Матом, прямо ей в рот. А член дергается внутри. И меня корежит от понимания. Она не целка! Эта сука с кем-то трахалась до меня!

— Как, блядь?

Взревел и сдавил ее скулы. Молчит и плачет. Суууука!

Придавил к постели и бешеными толчками, так, чтоб маленькая грудь тряслась, так, чтоб голова ее металась по подушке…и кулаками у ее лица под каждый толчок.

Пока не ослепило оргазмом.

Горьким, опустошающим разочарованием и адской бешеной злостью.

Белое оказалось грязью. Я женился на шлюхе!