Глава 11

Краев

Он проснулся от того, что хотелось курить. Безумно, до одури. Больше, чем курить, хотелось разве что пить. Ну может еще сдохнуть, настолько было хреново. Башка раскалывалась.

С трудом мотнул головой и, пытаясь игнорировать звон, в ушах повернулся на другой бок. Темно, как в жопе. Он нащупал Злату, спящую рядом, притянул к себе и все происходившее вчера показалось страшным, выматывающим сном. Их ссора из-за Коли, которая теперь на похмельную голову казалась недостойной. Слова, которые он кидал ей, ничего не соображая от злости и ревности, ее слезы, попытки оправдаться. Все это отступило на задний план, когда Краев понял, что не один лежит в широкой постели, что Златка рядом, несмотря на то, каким кретином он вчера был.

Поморщился, вспомнив, как она, зажав рот рукой и пытаясь удержаться от рыданий бросилась прочь, а он орал ей вслед какую-то херню. Накрыло вчера так, что продохнуть не мог от ревности, и напрочь сорвало тормоза.

Дебил! Настоящий, махровый, иначе и не скажешь.

Михаил понимал, что вчера сломал что-то важное, испачкал грязными сапогами тот хрупкий мир, принадлежавший лишь им, двоим. Как после всего, что наговорил, смотреть ей утром в глаза?

Он поморщился и еще крепче прижал к себе Злату, зарывшись носом в мягкие шелковистые волосы.

Внутри, пытаясь перебороть похмельную муть, тугим узлом сворачивалась тревога.

Действительно, а простит ли она все те слова, что были брошены в порыве ярости? Будет ли оправданием то, что был пьян и с трудом соображал, что делает и что говорит? Вряд ли. Это скорее отягчающее обстоятельство, чем смягчающее.

Пил он вчера, конечно, знатно. Как свинья. Сначала со своими, потом уже хер знает с кем. После того, как Злата убежала, он вообще с катушек слетел. Еще больше злился, заводя сам себя и раздраженно прокидывая стопку за стопкой. Чем больше пьянел, тем сильнее становилось желание послать всех к чертям собачьим и рвануть за ней, и отнюдь не для того, чтобы помириться. Хотелось схватить ее за хрупкие плечи и трясти как куклу, или придушить за то, что доводит до такого состояния, разрывает душу в клочья. В жизни не думал, что от ревности перед глазами может клубиться красная пелена.

И снова пил, упрямо отмахиваясь от Женьки, и других приставучих персонажей, пытающихся донести до него, что уже перебор, уже хватит. Все бесполезно. Огонь злости, остервенелой ревности полыхал в груди, заставляя забывать обо всем на свете. Тогда он искренне верил, что запросто сможет вышвырнуть Русину из своей жизни.

Какой же все-таки кретин.

С трудом вспомнил, как чуть не подрался с каким-то мужиком, как Измайлов с другими парнями растаскивали их по разным углам. Помнил Тимофееву, появившуюся в разгар веселья и пристроившуюся на соседнем барном стуле. Помнил, как она то и дело пыталась коснуться его, то ненароком задев рукой, то прижавшись ногой, затянутой в кружевные чулки, как садилась таким образом, чтобы выставить на показ свою пышную грудь с глубоким декольте. Настойчиво пыталась похвастаться очередной татухой где-то там… А он смотрел и думал о том, какая же она шалава. Кажется, в конце даже озвучил эту мысль вслух, за что получил звонкую затрещину и ведро словесных помоев. Не жалел. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

Тревога усиливалась по мере того, как память упрямо не хотела выдавать, как он помирился со Златой. Он ей звонил? Она сама вернулась за ним, в надежде достучаться? Или он сам все-таки поехал?

Темнота, и ни одного просвета. Это же надо было так нажраться!

Тревога уже не просто клубилась где-то внутри, она обволакивала все его существо, кричала, рвала душу когтями.

Как он помирился со Златой? Как? Хотя бы намек…

Все больше росла уверенность, что что-то неправильно, что-то не так.

Что? Что твою мать, не так?

И тут до него дошло.

…Запах. Чужой, чуть сладковатый, с резкими нотками, пряным налетом, оседающим на языке. Злата так не пахла.

Резко отстранившись, попытался нащупать кнопку рядом с кроватью. Рука наткнулась на небрежно брошенные часы, на какую-то шелестящую бумагу, на книгу и еще не пойми на что, прежде чем пальцы коснулись выключателя.

Вспышка света показалась ядерным взрывом. Удар по глазам, так что виски скрутило от боли, а желудок подскочил, едва не распрощавшись со своим содержимым.

Ни черта он не дома. В баре, на втором этаже. В комнате отдыха, которую они с Измайловым оборудовали, на тот случай, если доведется заночевать.

Довелось. Заночевал.

Он проглотил ледяной ком, вставший поперек горла, и обернулся через плечо.

— Твою мать…

Рядом с ним, свернувшись калачиком спала Люба. Глядя, как по ее загорелой спине темным пятном распласталась татуировка лилии, Краев напрочь забыл, как дышать.

Девушка заворочалась, натянула одеяло на голову и сонно пробубнила:

— Дай поспать. Ночь еще…

Он шумно выдохнул, дернулся, будто ударили в солнечное сплетение, и выкатился из кровати. Как и ожидалось, в чем мать родила.

Шелестящая бумага на тумбочке — обертка от презерватива. И не одна.

Замутило еще сильнее. Потому что, память-сука, наконец, решила очнуться и вывалить до хрена подробностей того, как на самом деле закончился вчерашний вечер.

— Твою мать, — простонал, сжимая пальцами переносицу, — твою мать…

— Краев, хватит бухтеть. Вырубай лампочку и ложись, — раздалось из-под одеяла, — Полночи спать не давал, а теперь вскочил ни свет, ни заря. Что за человек такой?

Херовый человек. Херовый…

От осознания того, что натворил, выворачивало наизнанку.

— Ну и иди к черту, — фыркнула Люба, поняв, что возвращаться он не собирается. Подушку взбила и улеглась поудобнее, намереваясь еще поспать.

А он, как в тумане подобрал с пола одежду. Оделся, стараясь не смотреть в ее сторону, и вышел из комнаты.

***

Лестница перед глазами качалась, пришлось даже за стену ухватиться, чтобы не съехать по ней вниз. И дело уже не в хмеле — протрезвел мигом, как только Любку увидел, а в том, что голове гремело и накатывало тошнотворное ощущение конца света.

Все. Допрыгался. Добесился. Дебил.

Надо ехать домой, как-то смотреть в глаза Злате.

Как-то… Он понятия не имел как. Врать не привык, да и не умел. Всегда себя честным считал, прямолинейным. А теперь что? Молчать и делать вид, что все в порядке, как те мужики, которые шляются? Так не в порядке ни хера! Не в порядке! Потому что реально прое… самые важные отношения в своей жизни.

Деби-и-ил.

Даже уйти спокойно у него не получилось. Когда спустился вниз и вывернул в главный зал, чуть не выматерился вслух, потому что у барной стойки были Измайлов и Анечка. Он сидел на высоком стуле, как клиент, а она прыгала с другой стороны, изображая бармена. Игрались, мать их.

Шли бы спать и без них тошно!

— О, вот и Миха, — усмехнулся Женька, наблюдая за его приближением, — проспался?

Краев ничего не ответил. Тяжело плюхнулся на соседний стул, сдавил пальцами виски и прикрыл глаза. Так херово, что не продохнуть.

— Голова болит? — язвительно поинтересовалась Анечка, — так тебе и надо! Что за представление ты вчера устроил?

Она смотрела на него сердито, но без ненависти и презрения. Просто как на дурака, который перебрал лишнего и устроил пьяный дебош. Не знала. И Измайлов не знал. Не заметили, что вчера он ушел наверх не один, а с Тимофеевой.

Может, это знак, что надо молчать? До победного? Все отрицать и делать вид, что ничего не было? Схоронить этот позорный поступок так глубоко, чтобы никто и никогда не докопался?

Краев сомневался, что такое ему по силам.

— Настроение было ни к черту. Минералки дай, пожалуйста.

— Настроение ни к черту, — сердито передразнила Аня и полезла в холодильник под стойкой, — бросался вчера на всех, Златку довел, а теперь водички, видите ли, захотел.

На самом деле ему хотелось сдохнуть, а не водички. Особенно когда позади раздался уверенный цокот каблуков.

У Измайлова вытянулась морда, когда он увидел, как накручивая бедрами, к ним шла Тимофеева. Когда только собраться успела? В кровати ведь лежала, когда он выходил. А тут при полном параде, с довольной улыбкой на губах. Свежая, яркая, с таким вырезом декольте, что чуть ли не все титьки наружу.

— Всем привет, — промурлыкала довольной кошкой.

Аня обо что-то ударилась, зашипела и тут же вынырнула из-под стойки. Глаза у нее были огромные, наполненные непониманием и неверием.

Люба тем временем подошла к Краеву, который даже пошевелиться не мог. Сидел, как каменный истукан, впившись взглядом в стойку перед собой, и не дышал.

— Не буду вам мешать, — она склонилась к нему, прикоснулась губами к небритой щеке, оставляя алый след, — позвони, как освободишься.

И ушла, оставив после себя гробовую тишину и смятение.

Михаил, чувствовал, как на него смотрят, но не мог поднять взгляда. Сил не было. Наоборот, по всему телу расползалась какая-то угрюмая обреченность.

— Ребят… — с трудом выдавил он.

— Скотина, — в лицо прилетело содержимое стакана, который Аня уже успела наполнить.

Краев молча утерся и уставился на свои ладони. Дрожали. Мелко. Едва заметно.

— Ты…ты… — она задыхалась, — ты опять связался с этой…

— Нет, — с трудом промычал он, — просто…

— Просто трахнул? Да?

Шумно выдохнув, потер лицо, зарылся ладонями в волосы.

Это точно конец.

— Мих, ты чего, блин? — Измайлов никак не мог придти в себя, — а как же Злата?

— А все, Женечка! Нет у него больше Златы. Просрал! — Аня швырнула пустую бутылку из-под минералки в мусорную корзину. Не попала. — Капец! Да что ж ты за козел-то такой, а?

— Я был не в себе. Разозлился, потому что думал, что Злата с Колей изменяет, — слабая попытка оправдаться.

— С Колей? Краев, ты серьезно? С Колей?! С Мироновым? С шутом нашим универским?

Вчера казалось, что серьезно. А сегодня будто пелена черная с мозгов съехала, позволяя наконец думать, а не выдумывать всякую херню.

Да нет, конечно! Не было ничего между ними. Злата не из тех, кто предает.

Чего нельзя сказать о нем самом.

— Все. На фиг. Я звоню ей.

— Подожди! — встрепенулся он и попытался выхватить у нее из рук телефон, — Не надо!

— Ты вообще обнаглел? — прошипела Аня, — предлагаешь мне смолчать? Ты будешь шляться, а я покрывать тебя? Да иди ты к черту, Мишенька! Моя сестра достойна большего, чем придурок. который при первой же обиде побежал дергаться между ляшек у своей бывшей.

— Ань, — Женя попытался ее утихомирить, — ну зачем ты так?

— Что предлагаешь делать? По голове его погладить? Пожалеть? — она снова перекинулась на Краева, — ну и как? Сбросил свои обидки? Полегчало?

Он с трудом сглотнул. Не полегчало. Наоборот, во сто крат хуже стало.

— Давай, мы не будем вмешиваться. Они люди взрослые, сами разберутся… — Измайлов чувствовал себя, как задница между двух огней. С одной стороны невеста, которая справедливо жаждала крови, с другой — лучший друг, которому явно требовалась поддержка.

— Ты смеешься? Разберутся? Да он явно замять все это хочет!

— Ну а вдруг…

— Измайлов! Не разочаровывай меня! — прорычала она, — ты забыл, кто такая Тимофеева? Думаешь, она смолчит? Лучше уж я сама сестре глаза открою на то, с кем она связалась, чем эта курва позвонит и расскажет во всех подробностях. А ты знаешь, что это так и будет.

Женя замолчал. Потом тяжело вздохнул и потянулся за стаканом:

— Тебе капец, Мих, — коротко признал он, — полный.

— Я знаю.

— На хрена ж ты это сделал?

— Да какая разница? Главное, что сделал, — Аня снова взялась за телефон, — все звоню…

— Не надо, — прохрипел Краев, поднимаясь со стула, — не надо. Я сам…

Каждый шаг через силу, каждый вдох — как последний. И бежать некуда, и откладывать нет смысла. Или Люба, или Анька доложат, без вариантов.

Возле выхода, прежде чем выйти на улицу, остановился. Привалился спиной к стене, поднял измученный взгляд к потолку.

— Дебил, твою мать, — ударился затылком по стене, потом еще раз, — идиот!

В зале продолжали ругаться Измайловы:

— Может, наладится? — в голосе Жени не было ни капли уверенности.

— Смеешься? На хрен он ей после такого нужен? Я Златку знаю. Не простит.

Краев тоже это знал. Лучше, чем кто бы то ни было.

***

Он с трудом переступил через порог, прислушиваясь к тишине спящего дома и подыхая от осознания того, что придется сейчас взглянуть в ее огромные заплаканные глаза. Разулся, стараясь унять дрожь в руках, повесил куртку и направился в спальню.

Ну, почему он вчера не остановился, не прислушался к доводам разума, к своему собственному сердцу, кричавшему о неправильности поступка? Как сейчас подойти к ней, когда самому от себя противно? Как заставить себя произнести то, что разрушит их мир? Как признаться?

Черт, почему Анька стала свидетелем сцены с Любой? Жека бы понял, как мужик мужика, назвал бы долболомом, но держал бы язык за зубами. Аня молчать не станет, все расскажет сестре. Да и Люба тоже.

Млядь, если уж так хотелось отыграться, лучше бы снял какую-нибудь незнакомую девку, в любом другом месте! Трахнул бы втихаря и утаил, наутро презирал бы себя, но сделал бы так, что Злата ни о чем не узнала. Уберег бы ее от боли и разочарования. Теперь выбора нет: если не он, то Анька или Люба донесут. Без вариантов. И будет еще хуже.

Она не простит.

Внутри полыхало желание все исправить, отмотать назад время и переписать вчерашний вечер. Мечта каждого беспечного идиота. Увы, невозможно. Теперь только вперед, в пучину отчаянной борьбы. После этого разговора уже ничего не будет как прежде. Все сломается и разлетится на осколки. От одной мысли об этом острые шипы впивались в грудную клетку.

Ни за что. Не отпустит. Землю жрать будет, но удержит ее. Все исправит.

Зайдя в спальню, он замер на пороге, привалившись плечом к косяку. В темноте было не разобрать, но ему казалось, что он видит ее глаза, наполненные горьким упреком и обидой.

Сквозь зубы с надрывом втянул воздух, разрывающий легкие, и направился к кровати. Присел на своей половине, устало потер лицо ладонью. Хотелось просто лечь рядом, обнять ее, прижать к себе и обо всем забыть. Но он не мог, не посмел бы ее коснуться после того, как …

Замутило. Краев чувствовал себя грязным и не мог извалять в этом дерьме еще и ее. Хотя больше всего на свете хотелось дотронуться, до ломоты во всем теле.

Откладывать этот разговор не было смысла, но язык не поворачивался чтобы начать.

Вчера был злым и смелым, а сегодня язык в одно место? Накосячил — отдувайся.

Он включил ночную лампу со своей стороны и с тяжелым вздохом, подыхая от того, что сейчас придется сказать, развернулся к ней:

— Злата…

Кровать была пуста.

Минуту смотрел на ее подушку, чувствуя, как сердце пытается пробить грудную клетку.

И где ее черти носят? Ночью?!

Вскочив на ноги, Миша зачем-то пробежал по всей квартире, заглянут на кухню, в ванну. Пусто.

Схватив телефон, торопливо набрал ее номер, ошибаясь в цифрах, матерясь, стирая и набирая заново. В ответ длинный унылые гудки. Проклятье!

И куда она пошла? К родителям? Ане? Черт!

Раз за разом набирал номер все с тем же нулевым эффектом. От бессилия хотелось швырнуть телефон об стену, но он продолжал звонить, пока не уловил тихий гул из комнаты.

Златкин телефон лежал на тумбочке, на экране светилась их совместная фотка и подпись «Мишенька». На фотке они такие довольные, счастливые, еще не подозревающие о том, чем все это обернется.

Капец, сдохнуть можно.

Тряхнул головой, отгоняя наваждение, и взял в руки телефон.

Если он здесь, значит дома она все-таки была. И куда потом сорвалась?

— Злат, ну что за игры, — прохрипел он, сбрасывая свой собственный вызов.

Разблокировал телефон, внезапно понимая, что она даже пароли свои никогда не прятала. Все на ладони. Тем глупее казались подозрения насчет Миронова.

В тщетной надеже выяснить, куда она ушла, Краев проверил звонки. Со вчерашнего вечера только его вызовы, в смсках штиль. Загрузил мессенджер. Звонков тоже не было, зато была переписка. С Тимофеевой.

Аж внутри оборвалось. Уже донесла? Последнее сообщение в два часа ночи. Он проснулся в четыре. Какого хрена? Последним шло видео сообщение.

Потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что в момент съемки мобильник стоял на тумбочке, в той самой комнате, где он сегодня проснулся.

Еще не видя, что будет дальше, Краев понял, что все. Абзац. Когда эта дрянь успела его установить?! Пока презервативы искал?

Сука!

Кровать пустая, но это ненадолго. В кадр вваливается сначала Люба. С завлекающей улыбкой стягивает платье через голову, оставшись в черном белье. Избавляется от бюстгалтера, небрежно откинув его в сторону, виляя бедрами стягивает стринги.

Злата… проклятье…ты должна была выключить это дерьмо и не смотреть дальше. Ты ведь сделала это, да?

Когда увидел на экране самого себя, Краев уже даже не пытался дышать. Бесполезно. Легкие налились свинцом, сердце не билось.

Пьяный в хлам, уже без рубашки, растягивающий джинсы. Повалил Любку на кровать, за щиколотки рывком подтянул ее к себе. Тимофеева в этот момент самодовольно смеялась:

— Миш, а твоя принцесса не расстроится из-за нашей шалости?

— К черту ее.

— Точно? А вдруг…

— Заткнись, — навалился сверху, накрывая ее тело своим.

Дальше смотреть не было смысла. Дешевое порно с пьяным придурком в главной роли. Но он все-таки смотрел. Прикрыв рот одной рукой, таращился в экран, на котором извивались голые тела.

Зарывшись руками в волосы, он медленно отложил телефон. Разговор, которого Краев так боялся, теперь казался детским лепетом. Злата все видела сама, своими глазами. Все слышала. А он ничего не замечал, когда забрался на Любку, просто драл ее, пытаясь унять ярость в груди. Не зная о том, что в этот момент она на него смотрела.

Это конец. После такого не оправдаться, не исправить разговорами и извинениями. Все. Финишная черта. Дальше каждый сам по себе.

Вскочив на ноги, Михаил бросился к шкафу, распахнул его так широко, что дверцы жалобно скрипнули. Все на месте. Ее обувь, вещи, сумки. Абсолютно все. Но вместо надежды и облегчения он чувствовал лишь черное отчаяние и тоску. Не чувствуя под собой ног, он метнулся в большую комнату, туда, где в ящике под телевизором хранились все документы. Рывком выдвинул его, вырвав из пазов. По полу разлетелись бумаги. Златиных среди них не было.

Ушла.